Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда - Рина Белая

«Доброй ночи, Вася. Граф Арно дель Мрак ждет вас. В главном зале».

Едва Вася прочитал послание, как оно исчезло — испарилось, будто его и не было. Только легкий, ускользающий аромат чего-то цветочного остался в воздухе. Лаванда? Нет… ночная фиалка. Печальная, как старая песня.

Он почесал затылок — волосы стояли торчком, как у школьника на первом уроке, — и с сомнением посмотрел на стоящие у кровати сапоги. Они были идеально начищены до матового благородного блеска.

Натянув сапоги, он встал и, как по наитию, прошел в угол комнаты, где на резной тумбе стоял таз. Рядом — кувшин с водой. Вода оказалась прохладной, почти ледяной. Вася с шумом умыл лицо, пару раз плеснул себе на шею и встрепенулся. Сонливость окончательно отступила.

Он вытерся льняным полотенцем.

Почувствовав себя почти приличным человеком, Вася взглянул на кровать, на которой не было ни складочки, ни намека, что кто-то недавно там валялся под пледом, ел борщ и бурчал про тапки.

Посмотрел в зеркало — Лилиана Морвейн за его спиной уже аккуратно поправляла подушку. Ее тонкие пальцы скользили по ткани, выравнивая угол с такой точностью, словно от этого зависел порядок мира. Она была здесь. Тихо. Ненавязчиво. Неуловимо.

Он чуть поежился. Не от страха — скорее, от осознания, что рядом с ним всегда есть женщина.

Идеальная. Вездесущая, заботливая.

Но абсолютно недоступная.

— Ну… — хмыкнул Вася. — Пожелай мне удачи…

Он не ждал ответа. Просто сказал — в никуда. Но зеркало вновь ожило.

«Ты сильнее, чем думаешь, Вася».

Просто. Без пафоса.

Рука, тянувшаяся к дверной ручке, зависла в воздухе.

В этих словах было то, чего он не знал, что не ждал.

Женская вера.

Та, что не требует подвигов. Та, что просто есть. Как корень под снегом. Как свет за занавесом.

Он вдруг ощутил, как в груди что-то мягко сжалось. Тепло. Глубоко. Не слеза — но ее предчувствие.

Он улыбнулся. По-настоящему.

— Ну… раз уж ты в меня веришь, — пробормотал он, выпрямляясь, — тогда я точно не имею права облажаться.

Он кивнул отражению, будто старому другу.

И шагнул за дверь.

Глава 28

Двери главной залы медленно распахнулись, словно не желая впускать чужака в святилище вечной ночи.

Вася шагнул внутрь. Неторопливо, с прямой спиной. Его не испугали ни тишина — густая, как пепел, ни воздух — неподвижный, как перед бурей.

В самом центре залы, за массивным столом из черного дуба, восседал граф Арно дель Мрак. Его фигура была почти недвижима — словно статуя, высеченная из тьмы. Только глаза, цвета расплавленного серебра, оставались живыми. Они смотрели на Васю с хищным вниманием и сдержанным интересом, словно на непрочитанную книгу, внезапно оказавшуюся у него в руках.

Когда Вася приблизился, граф медленно провел рукой над поверхностью стола — воздух дрогнул, и на столе выросла шахматная доска. Хорошо знакомые Васе фигуры встали на свои места. Белые — будто только что вырезаны из сырой кости — гладкие, с молочным блеском. Черные — те же кости, но словно обугленные, будто вынутые из погребального костра.

Граф заговорил — негромко, но так, что каждое слово вонзалось в воздух, как холодный гвоздь в деревянную крышку гроба:

— Я мог бы превратить тебя в одну из этих фигур, Вася. И ты бы молча стоял на этой доске, пока другие вершили бы твою судьбу. Но в этом нет ни вызова, ни вкуса. Поэтому я позволю тебе сыграть.

— Сыграть? В шахматы?

Вася пожал плечами:

— Ну… а почему бы и нет? Хоть какое-то развлечение, — сказал он и сел в пустующее кресло напротив графа.

Сначала он оперся локтями на подлокотники, но тут же отдернул руки — слишком холодные, гладкие, как стекло. Вася потер ладони о джинсы, пытаясь вернуть тепло. Спустя несколько мгновений пальцы сами собой начали отбивать беспорядочный ритм по колену. Внутри копилось напряжение, но страха не было — еще нет.

Не дожидаясь, когда постукивание прекратится, граф вновь заговорил:

— Один ход — от тебя. Один — от меня. За каждым — событие. За каждым — изменение мира.

Он сделал паузу, и добавил с бесстрастной прямотой:

— Выиграешь — оставлю тебя в живых. Проиграешь — и я казню тебя.

Вася остолбенел, судорожно пытаясь вспомнить, когда в последний раз выигрывал в шахматы.

Двор. Старый стол с облупившейся краской. Пахнет солнцем, пылью и табаком. Его дед — с вечно щурящимися глазами и добродушной улыбкой — говорит:

«Ходи, Вася, даже если не уверен. Стоя на месте, еще никто не выигрывал».

И он тогда пошел ферзем — по ошибке.

Дед проиграл. Нарочно.

Вот только граф — не дед. Поддаваться он не станет.

Граф откинулся в кресле и сложил руки в замок:

— Сделай свой первый ход, просто Вася из панельного рода.

Вася бросил взгляд на лицо графа — каменное, лишенное всякого выражения. Затем перевел взгляд на шахматную доску, где фигуры застыли в пугающем безмолвии, будто ждали его приговора.

Он медленно протянул руку к белой пешке. В тот же миг та задрожала — почти незаметно, но ощутимо. Словно осознала, что ее сейчас бросят на поле боя первой.

Вася резко отдернул руку.

— Офигеть… — только и выдохнул он, глядя на дрожащую пешку. — Это ведь не просто кусок кости. Она… она живая, да?

Граф не ответил. Лишь уголки его губ дрогнули в улыбке, будто он наслаждался моментом.

Вася наклонился ближе к доске. И только теперь, приглядевшись, понял, что фигура перед ним — не безликий силуэт.

Это было лицо, вырезанное с пугающей точностью. Лицо молодой девушки, на котором отчетливо читался страх — не скульптурный, а живой. Такой страх невозможно создать резцом — он может появиться только сам. Изнутри. От понимания, кто ты есть… и что с тобой сделают.

Вася различал тончайшее дрожание подбородка, напряженную линию шеи, плотно сжатые губы. Но самое страшное — это были ее глаза. Крошечные, прорисованные с невозможной точностью, с четкими ресницами. Они смотрели прямо перед собой — широко раскрытые, наполненные беззвучным ужасом.

И тут Вася понял: это не шахматная фигура. Это настоящий человек, запертый в этом куске кости. Живая душа, заключенная в оболочке, чтобы безмолвно стоять в строю.

Он замер, сердце глухо толкнулось в грудной клетке. Дыхание сбилось, на лбу выступил холодный пот.

Над ним, будто из воздуха, раздался голос графа — ленивый, почти сонный — как будто обсуждал погоду, а не человеческую жизнь:

— Чего ты медлишь, Вася? Это