Мстислав Дерзкий. Часть 3 - Тимур Машуков

был моим, родным. Сделав несколько шагов вперед, я обернулся. Дворец Инлингов вновь спрятался за мороком пустыря. Но за моей спиной чувствовалось незримое присутствие — Китеж и его воины стояли на страже, их взоры, полные немого вопроса и одобрения, провожали меня.

Вокруг никого не было — раннее утро. Видать, местные пьяницы еще не проснулись. Хорошо. Но в дальнейшем надо будет выходить уже под скрытом — разновидностью морока, который просто не дает тебя заметить. Нет, ты не исчезаешь, но чужие взгляды скользят по тебе, не замечая. А если и заметят, то не запомнят.

Дорога, когда-то бывшая грунтовой колеей, утоптанной копытами коней и тележными колесами, теперь была залита ровным, серым, холодным асфальтом. По нему с шипением и рокотом проносились странные экипажи без лошадей — автомобили. Их было немного, но с каждой минутой становилось все больше и больше, и они, пролетая мимо, оставляли за собой запах гари, жженого масла и вихрь поднятой пыли. Я смотрел на них с чувством, средним между отвращением и любопытством. В моей прошлой жизни, жизни, оборвавшейся более тысячи лет назад, самым быстрым существом была лошадь. Здесь же эти железные коробки неслись быстрее любого скакового жеребца, но в их скорости не было ни грации, ни жизни — лишь механическое, бездушное движение.

Чем дальше мы шли к центру города, тем больше менялось окружающее пространство. Небольшие дома с пошарпанными стенами и выбитыми окнами сменялись каменными двух и трехэтажками, лишенными какого-либо изящества. Потом появились дома и повыше, в пять, семь, девять и больше этажей. Они подпирали небо, теснились друг к другу, отбрасывая длинные, холодные тени. Я вспомнил этот город, каким он был в мое время — столицу княжества. Тогда он казался мне огромным, необъятным. Теперь же, глядя на эту каменную громаду, на эти коробки из стекла и бетона, я понимал, что тот, старый город, был всего лишь крупным поселком, деревней по сравнению с этим чудовищным муравейником.

И люди. Предки, эти люди! Их было несметное количество. Они текли по тротуарам плотным, не останавливающимся потоком. Мужчины в странных, утилитарных одеждах, женщины — кто в брюках, что в мои времена было бы немыслимо, кто в коротких юбках, открывающих колени. Их лица были бледными, озабоченными, глаза уставшими или пустыми, безразличными. Они шли, уткнувшись в маленькие светящиеся коробочки в руках, не видя ничего вокруг. Многие говорили по телефону, нервно смеялись, громко спорили. И все это сливалось в один сплошной, оглушительный гул.

Шум. Он был повсюду. Рев моторов, визг тормозов, гудки, лай собак, обрывки музыки из открытых окон, громкая речь из динамиков, смех, плач ребенка, ругань. Этот шум обрушился на меня с такой силой, что я на мгновение остановился, почувствовав легкое головокружение. Я был привыкшим к тишине леса, к шепоту ветра в стенах поместья, к мерному тиканью старинных часов. Здесь же тишины не было вовсе. Это был непрекращающийся хаос, атака на все органы чувств сразу.

Я чувствовал, как мышцы спины и плеч напряглись до каменной твердости. Рука непроизвольно потянулась к эфесу меча, которого не было. Здесь, в этой толпе, я был беззащитен не физически — я бы мог проложить себе дорогу кулаками, — но духовно. Эта чуждость, это отсутствие хоть какого-то намека на связь с землей, с прошлым, давило сильнее любой угрозы.

— Мстислав? Ты в порядке? — Вега, шедшая рядом, почувствовала мое напряжение и мягко коснулась моей руки.

Я с трудом перевел взгляд на нее, оторвав его от мельтешащей толпы.

— Шумно, — хрипло выдохнул я. — Их… слишком много.

Она кивнула, ее взгляд был полон понимания.

— Я знаю. Это всегда шок. Давай не будем идти пешком. Поедем на такси. Это и быстрее, и… менее заметно.

— Такси? — переспросил я, с сомнением глядя на поток машин.

— Да. Наемный экипаж. Он довезет нас куда нужно, не привлекая лишнего внимания. Идти пешком до дворцовой площади — это больше двух часов в этой толчее.

Подумав, я согласился. Мысль пробиваться через этот человеческий муравейник еще целый час была невыносима.

Вега подняла руку, и через мгновение у тротуара с шипением тормозов остановилась машина цвета мокрого асфальта. Я с недоверием посмотрел на нее. Вега открыла заднюю дверь, и я, скрипя зубами, протиснулся внутрь.

Салон пах искусственной свежестью, пластиком и чужими людьми. Я устроился на слишком мягком сиденье, чувствуя себя как в западне. Вега села рядом, назвала адрес водителю — не сам дворец, а площадь неподалеку, — и мы тронулись.

Путешествие внутри этого стального ящика было отдельным видом пытки. Даже через закрытые окна уличный гул доносился внутрь, хоть и приглушенно, превратившись в навязчивое, низкочастотное гудение. Машину бросало из стороны в сторону, она то разгонялась, то резко тормозила. Я впился пальцами в подлокотник, глядя на мелькающие за стеклом улицы.

Город проносился мимо калейдоскопом незнакомых вывесок, рекламных щитов с улыбающимися лицами, бесконечных потоков машин и людей. Я пытался найти что-то знакомое, какую-то точку опоры. Вот там, где сейчас стоит уродливое здание из стекла и стали, раньше была кузница моего друга, старого Гаврилы. Мы с ним пили медовуху и слушали, как он рассказывает байки. А на этом перекрестке стояла лавка Пересвета — торговца специями. Теперь на его месте — многоэтажный торговый центр, облицованный зеркальными панелями, в которых бездумно отражалась суета улиц.

— Все изменилось, — тихо прошептал я, больше для себя. — Все до основания.

Я бы не узнал этот город, не понял, что тут было раньше — но чутье волка само будто рисовало мне в голове картину, накладывая настоящее на прошлое.

Вега снова коснулась моей руки, на этот раз задержав ее чуть дольше.

— Время не стоит на месте, Мстислав. Оно как река. Можно попытаться построить плотину, но, рано или поздно, вода все равно найдет выход. Этот город… он просто живет своей жизнью. Он не виноват, что мы остались в прошлом.

Я не ответил. Она была права, но от этого не становилось легче. Я чувствовал себя не просто чужим, а последним представителем вымершей цивилизации, случайно попавшим в будущее. Дворец Шуйского был моей единственной связью с этим миром — связью ненависти и крови.

Наконец, машина свернула на широкий проспект, и в конце его, в дымке утреннего смога, показался дворец. Мое сердце екнуло. Он был огромен. Белоснежные стены, колонны, позолота, ухоженные сады, фонтаны. Он сиял и блистал, как драгоценность, выставляя напоказ свое богатство и власть. Но под этой позолотой, я знал, скрывался все тот же каменный мешок. Все та же жестокость и