Рассказы 42. Цвета невидимки - Александра Разживина

запах и примятая зеленая подушка подтверждали, что он по-прежнему здесь. Маркус с тайным удовольствием примерял на себя звание приятного человека – а между тем рядом сидел невидимка, к которому он был не слишком-то добр.

Но не говорить же ему обо всем этом? Может быть, какой-то щедрый жест… Взгляд упал на круассан, и Маркус, не подумав, спросил:

– Хочешь съесть?

Молчание – Маркус тут же усомнился, не было ли предложение еще более сумасбродным, чем ласковое слово; даже пришло в голову, что слуга скажет об этом. Но, разумеется, тот ответил почтительно:

– Это угощение для господина.

– Господин об этом осведомлен, – съехидничал Маркус. – Но… я не хочу. Ты посмотри на эту сахарную пудру!

Слово назад не заберешь – остается обставить так, чтоб щедрость не была чрезмерной.

– Принести другие? – угодливо спросил невидимка.

– Да нет, я вообще не хочу! – (Вот дурак, еще мешает угощать себя!) – А ты мне надоел: все у тебя на уме то булка с вареньем, с яблонями этими, то вообще серый хлеб… Поешь и не неси чепуху!

– Как вы скажете, милорд.

Теперь сцена выглядела не такой уж и доброй. Дурацкий какой слуга, ничего с ним не получается… Кресло, на вид пустовавшее, чуть скрипнуло, когда невидимка потянулся к фарфоровому блюдцу. Верхний круассан приподнялся, и раздался хруст.

Крошки упали в тарелку с клубникой, из которой слуга еще до появления отца вырезал чашелистики. От круассана отделился кончик – примялся – и исчез в пустоте. Что ж: обратного пути нет… Как легко совершить сумасбродство, достойное лорда де Вержи!

– Ну как? – спросил Маркус, чувствуя себя глуповато.

– Это… волшебно! – произнес невидимка с таким чувством, что рот у Маркуса сам собой растянулся в улыбке.

Запах мокрой шерсти и дегтярного мыла, который он ощущал так близко, вдруг перестал казаться неприятным. Он смешался с запахом светлой начинки, до которой слуга добрался со вторым укусом.

– Миндальная! – заметил Маркус с игривой усмешкой. – Вот этакие глаза ты мне приписать хотел?

Раздался специфический звук: слуга хихикнул с полным ртом. Поспешно сглотнул, и послышалось:

– Милорд невероятно… великодушен…

– Да-да. – Маркус поднял руку, останавливая похвалы (хотя, если по-честному, ему было очень приятно). – Ты хоть знаешь, как милорда зовут?

– Лорд Маркус. Из почтенного дома Сент-Клэр.

– Значит, глазастенький и ушастенький! А сам ты?..

– Сай… От «silence». – Поясняя, невидимка словно оправдался за то, что имеет имя.

– Ну – польщен знакомством! – Маркус дурашливо поклонился, не вставая с кресла.

Сай опять хихикнул. Не так уж это было смешно – но он, может быть, радовался, что юный лорд ему улыбается… А еще Маркус знал, что человека легче рассмешить, когда смеяться ему нельзя: например, во время еды. Он любил смешить Мари, хотя родители за это много раз отчитывали. А сейчас уж тем более не стоило… Но разве Маркус не заслужил немного веселья?

– Впервые вижу, как невидимка ест… то есть не вижу! – в очередной раз улыбнулся Маркус.

Сай ответил коротким осторожным смехом.

– Так ты смешливый? – невинно спросил Маркус.

– Тетка говорит, я слишком много смеюсь. И что это признак пустой головы.

Идеальная жертва.

– Ну-ка – и так засмеешься? – Маркус изобразил научный интерес.

Он поднял указательный палец и сказал:

– Палка!

Сай кхекнул с набитым ртом. Он уже доведен до нужной кондиции.

– Палка упала. – Маркус наклонил палец.

Снова кхеканье.

– Поползла! – Маркус задвигал пальцем, подражая гусенице.

Сай засмеялся, рассыпая крошки – но Маркус был так доволен эффектом, что даже за это не хотел упрекнуть невидимку.

Шутку надо было завершить согласно сценарию. Маркус протянул руку…

Неужели он собирается дотронуться до слуги?

Будто лошадь мчится галопом – и впереди овраг, и надо повернуть… или пустить по краю оврага!

И Маркус ткнул туда, где могла быть подмышка мальчишки, и защекотал.

Рука встретила шершавые складки льняной рубахи, и Сай содрогнулся от прикосновения всем телом. Дернулся опять – и сдавленно захихикал.

Маркус отыскал подмышку, и Сай стал извиваться. Хотя странно: он не пытался ни увернуться, ни как бы то ни было мешать руками. Мальчишеский смех прозвенел над садом. Вдруг кто-то из них пихнул столик, и раздался хрустальный звон… Сай рванулся, упало его кресло и за ним кресло Маркуса.

Наступила тишина. Маркус поднялся – ладони запачкала трава, но он умудрился не задеть землю коленями, и падение было почти безболезненным. Вытер руки льняным полотенцем, лежавшим на столике.

На тропинке поблескивали серебряный подстаканник и осколки хрусталя. А мелкий гравий вокруг желтовато потемнел: на донышке стакана оставался грушевый сок. Маркус цокнул языком. Хотел было махнуть слуге, чтоб прибрался…

А где Сай? Ничего не слышно, ничто не шевелится… Но запах Сая вроде бы не пропал, и еще к нему примешался едва уловимый запах пота. Маркус сам поднял кресла. И второе, на котором прежде сидел Сай, что-то задело. Маркус приметил рядом как будто бы смятую траву.

– Сай? Ты здесь?

Молчание. Только пчелы жужжат над лавандой.

Маркус протянул руку – и нашел дрожавшее плечо под шершавой льняной рубахой. Почему он дрожит?

– Ты ударился? Сильно?

Беспокойство возрастало. Маркус ощупал невидимку, боясь почувствовать мокрую кровь: второе плечо – Сай полулежит на траве, – худые напряженные руки, будто деревянные, и стиснутые кулаки…

– Да что ты застыл?! – воскликнул Маркус.

И услышал ответ – пришлось наклониться еще сильней, чтоб его разобрать:

– Слуга молчит и не двигается, когда бьют.

Бьют? Маркуса обдало жаром, но он сам не понял, что это за эмоция…

– Больно надо! – сказал неуклюже. – Поднимайся давай!

Он потянул Сая за худой локоть, и тот послушно встал. Но дрожал по-прежнему.

– Я не…

Маркус облизнул пересохшие губы. Подходящие слова никак не шли на ум – может быть, мешала неуютная мысль, что он сделал что-то неверно. Что, если для Сая получилось плохо, потому что Маркус нарушил правила…

– Не трясешься уже? – спросил Маркус куда грубее, чем было ему свойственно, и протянул руку.

Она коснулась дрожавшей груди невидимки: немного выше сердца, как сообразил Маркус, и все равно чувствовалось, как оно колотится.

– Ну ладно, – сами сказали губы, – успокойся. Все хорошо.

И он погладил Сая по плечу. Так всегда с Маркусом бывало, когда ему становилось кого-то очень жаль: даже если перед этим поссорились, Маркус сам собой начинал говорить по-хорошему, мог отдать что-нибудь или даже извиниться первым.

– Ты ничего не сделал, и тебя никто не обидит, – мягко продолжал Маркус. – Не бойся.

– Я не боюсь, – прошептал Сай.

– А почему дрожишь? – Маркус не убирал руку с его плеча.

– Это просто так. Вы очень добры, милорд, правда.

В груди потеплело,