Холодный век - Аркадий Габышев

– У Вестмарка есть маршалы. Герцог…

– У Вестмарка есть сборщики налогов и бандиты в золоченых доспехах, – резко, почти шепотом, перебил его Эрлик. – Пока одни делят доходы с мостов, а другие грабят тех, кто беднее их, с севера к нам скоро приплывут драккары Норланда, и мы не знаем, кем они будут, друзья или враги? С востока уже пришли уранхайцы Туймада, и они не собираются уходить. А за ними… – Эрлик сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание, – …ползет нечто, против чего копья и мечи бессильны. Холод, который выковыривает души из тел. И это еще не все. В лесах шевелятся орки, о которых все забыли. Гоблины стали наглее. А в самых темных чащах, эльфы, те, что похуже нежити, проводят ритуалы, последствий которых не понимают даже они. Мир трещит по швам, сэр Годфри. А мы… мы выбираем нового короля весеннего бала.

В этот момент рядом громко захохотала группа пьяных лордов, опрокидывая кувшин с вином. Годфри на мгновение отвлекся на них, и на его лице появилась гримаса отвращения. Он снова посмотрел на Эрлика.

– И вы хотите, чтобы я возглавил эту… армию? Против всего этого? – он махнул рукой, будто обводя невидимую карту угроз. – Я один. А герцог…

– Герцог будет делать то, что ему скажут те, кто платит за этот пир, – холодно закончил Эрлик. – Я предлагаю вам не титул. Я предлагаю вам шанс. Шанс сражаться не за кошелек какого-то жирного барона, а за то, чтобы завтра этот город еще существовал. Вам надоело быть диковинкой на цепи. Я предлагаю вам стать щитом. Пусть ржавым, пусть поврежденным, но единственным, что стоит между этим безумием и полным хаосом.

Он отпил последний глоток и поставил кубок на стол.

– Подумайте. Но недолго. Пока герцог спит, его королевство умирает. А я ненавижу терять вложения.

Эрлик кивнул и растворился в толпе, оставив Годфри одного под оглушительный грохот музыки и пьяные возгласы. Но теперь чемпион уже не слышал этого гула. Он слышал лишь тихий, нарастающий гул приближающейся бури, и впервые за долгое время в его груди зажглась странная, но тяжелая и далекая решимость.

Вернувшись в свою нишу, Эрлик отхлебнул свежего вина, но не ощутил его вкуса. Внутри всё было холодно и пусто, будто тот самый Холод уже проник в его собственные покои. Он наблюдал, как Годфри неподвижно сидит за столом, сжав кулаки, и мысленно прокручивал только что сказанные слова, выискивая в них слабые места.

Согласится ли он? Глупец, если согласится. Мудрец, если откажется. Но он – солдат. У него в глазах была не жадность, как у того норландского быка Харальда, а усталость. Усталость от бессмысленности. Этим и куется настоящее оружие. Он возьмётся. Из чувства долга, которого больше ни у кого нет. Или просто чтобы умереть с мечом в руке, а не на потеху этой пьяной черни.

Мысль о норландцах вызвала у него спазм лёгкого раздражения. Харальд… его драккары – таран. Грубый, неотёсанный, но эффективный. Они смогут на время сдержать уранхайскую конницу у переправ. Если, конечно, Свен не прикажет повесить его за предательство прежде, чем флот выйдет в море. Игра с большими ставками. Одну фигуру двигаю, чтобы отвлечь внимание от другой.

Но за этой игрой вставали иные, куда более мрачные образы. Уранхайцы… Это не просто враги. Это иной мир. Они не строят замков. Их боги – ветер и небо. Как сражаться с народом, у которого нет столицы, которую можно осадить? Который не ценит то, что мы защищаем? Мы воюем за камни, за стены, за право запереться. Они – за простор. Это столкновение не армий, а самих основ бытия. И мы в нём… устаревшие.

И за всем этим, словно гигантская стена изо льда и мглы, нависало нечто. Холод. Эрлик чувствовал его приближение тем шестым чувством, что отличает банкира от простака. О нём нет записей в свитках. Его нельзя подкупить, нельзя обмануть, нельзя заключить с ним договор. Он не несёт смерти – он несёт Ничто. Пустоту. Он убивает, повелевает, стирает память, волю, саму жизнь. Какой договор можно заключить с пустотой? Какое золото стоит перед лицом забвения?

Впервые за долгие годы он почувствовал себя абсолютно беспомощным. Он мог переиграть герцогов и королей, мог стравливать целые народы, мог купить и продать что угодно. Но как бороться с явлением, у которого нет желаний, нет слабостей, нет лица? Война с уранхайцами – это последняя война людей. Война с Холодом… это конец всего, что зовётся войной.

Он посмотрел на пирующих. Они ели, пили, смеялись, их лица были красными и глупыми от вина и самодовольства. Они не видели пропасти в отличии от банкира. И единственным, кто, возможно, тоже видел её, был этот угрюмый, неотёсанный рыцарь, в чьих глазах читалось одно отчаяние.

Вестмарк стоит на пропасти. Да что там Вестмарк… Весь этот шумный, глупый, прекрасный мир. И всё, что он мог сделать – это бросить в надвигающуюся тьму последнее, что у него есть. Отчаявшегося воина и мешок с золотом.

Глава восемнадцатая. Норланд.

Драккары Харальда давно покинули ненавистные берега Вестмарка. Теперь их носы рассекали свинцовые воды, ведомые к единственному месту, которое он мог назвать домом. Ненависть к южным землям была в его крови. Его родина, суровая и гордая, веками прозябала в тени короны Вестмарка, вынужденная платить дань и кланяться чужим королям. Но хуже всего было знать, что его конунг, Свен Единовластный – единственный, перед кем Харальд склонял голову, – сам вынужден был прислуживать опоре, того самого трона. Это унижение жгло его изнутри, как раскаленный уголек, проглоченный вместе с пищей.

Ветер, бивший в лицо, стал иным – по – северному жестким, соленым и колючим. Харальд глубоко вдохнул, и стужа заполнила грудь, смывая душный налет чужих залов. В этой боли была правда. И она была прекрасна.

Внезапно порыв ветра, резкий и властный, как удар плётки, разорвал серую пелену тумана. И перед его глазами предстал Норланд. Исполинский осколок древнего мира, вмёрзший в вечность на краю света. Туман рассеялся, а с ним будто улеглась и сумятица в его мыслях, унесенная прочь к родным скалам.

Вот она – земля предков, неприступная и величавая. Берега встречали ледяными баррикадами айсбергов, отколовшихся от гигантских ледников, что белым саваном покрывали внутренности острова. Солнце, низкое и бледное, клало косые лучи на гранитные склоны, подсвечивая шапки вечных снегов. Свинцовые воды фьорда, неподвижные и бездонные, отражали острые