Холодный век - Аркадий Габышев

– Этот Холод… Не наш, зимний, что мы познали еще с пеленок, а чужой… Он уставился на наши земли с того берега…И скоро он перешагнет море. Он принесет снег… Но то будет ужас, что скроет наши кости под вечным, безжизненным одеялом…

Шаман молча бросил в огонь щепотку темного порошка. Костер вспыхнул ослепительно белым пламенем, заискрился и зашипел. Тени на стенах хижины ожили, превратившись в танцующие, искаженные силуэты драккаров и людей. Битва, отбрасываемая невидимым светом. Они сталкивались, рубились, падали.

– Грядет война, – голос шамана стал громче, вещий и неумолимый. – И никто не спрячется за холодными камнями Норланда. Каждый почувствует и жар крови, и… ледяное дыхание.

Харальд смотрел на тени с расширенными от ужаса и предвкушения глазами. Вот она, война, уже бушует на стене его дома. Затем, преодолевая страх, он поднял взгляд на старца:

– Что мне делать, о, Вечный?

В ответ шаман медленно провел старым, зазубренным ножом из камня по ладони Харальда. Темная, почти черная в отсветах пламени кровь медленно стекала на угли. С шипением она залила огонь, и в хижине воцарилась кромешная тьма, густая и давящая. Харальд почувствовал, как ледяной холод подступил к самому сердцу, но сглотнул страх и не издал ни звука, затаив дыхание.

– Видишь? Кровь может затушить огонь, – раздался в темноте спокойный голос Олафа. – А теперь… разожги его снова.

Дрожащей рукой Харальд нашел огниво и трут. Высек искру, другую. Маленький огонек робко вспыхнул и, подпитанный сухой хвоей, разгорелся с новой силой, отбрасывая теплые, мирные тени. Призраков войны на стенах больше не было.

– Твой огонь горит ярче и теплее прежнего, – заметил шаман, смотря на пламя. – Но надолго ли его хватит?

Их взгляды встретились в полумраке. Никаких слов больше не было нужно. Шаманы никогда не говорили прямо, но для Харальда все было ясно, как бледное северное солнце. Путь был один.

Выйдя из хижины, Харальд вдохнул полной грудью холодный воздух. Его шаги уже не были такими тяжелыми. Теперь его ждала встреча со Свеном. И он знал, что скажет своему конунгу.

Глава девятнадцатая. Туймад.

Из охваченного пламенем Истмарша, раскалывавшегося на покоренные города, все дальше на восток, в самое сердце степей, беспрерывно мчались всадники. Они были живыми нитями, связывавшими походную юрту Мункэ-тэгина с остальным миром, но главное – с Туймадом. Там, в бескрайних просторах, что раскинулись на гигантском высокогорном плато, находилась главная, вечная юрта всех уранхайцев. И сейчас в ней правила Томирис-хотун. Прославленная воительница, нойон, под чьей рукой находились целые тумены, готовые по одному ее слову смести любое вражеское войско.

Туймад был миром неба и земли. Степь простиралась до самого горизонта, и облака здесь плыли так низко, что казалось, их можно задеть древком копья или сбить меткой стрелой. Воздух на высоте плато был разреженным, холодным и острым. Возможно, именно здесь, в вечной борьбе за каждый глоток, уранхайцы и их низкорослые, мохнатые кони и закалилились, чтобы в чужих землях летать, как ураган.

На востоке степь упиралась в неприступные хребты, чьи вершины терялись в облаках. У их подножия лежали долины, изрезанные быстрыми реками, несущими свои воды на север. Там, среди невысоких лиственниц и крепких, корявых сосен, встречались места удивительной красоты – каменные исполины, вставали вдоль берегов, как застывшее войско древних духов. Эти величественные скалы, изъеденные ветром и временем, молчаливо наблюдали за кочевьями тысячелетиями. Они были границей между востоком и западом. А дальше, на севере, простиралась бесконечная равнина, переходящая в вечную мерзлоту – земли, окутанные легендами о вечной зиме. Ни один уранхаец не заходил туда глубоко. Даже их бесстрашные сердца сжимались от леденящей неизвестности, что веяла оттуда.

Туймад делился на улусы, и в каждом правил свой нойон, а под его началом ходили тумены по десять тысяч всадников. Но не каждый уранхаец рвался на войну. Многие находили покой в древнем ритме Великого Круга – пасли бесчисленные отары овец, табуны лошадей и коров. И этих людей уважали даже больше, чем прославленных воинов, ибо они были тем самым костяком, основой жизни народа. Целые стойбища кочевали по бескрайним степям, а рядом с ними обучалась молодежь – одни оттачивали мастерство стрельбы из лука на скаку, другие ходили на охоту или расставляли сети в чистейших озерах.

И пока тэгин покорял далекие земли за хребтами, над этим гигантским, дышащим одним целым кочевьем правила Томирис-хотун. Жена Мункэ.

Очередные гонцы, покрытые пылью дальних дорог, почтительно склонили головы, входя в ее юрту. Томирис была воплощением достоинства. Ее осанка была прямой, как стрела, а голова всегда поднята высоко. Она была молчалива. Лишь тонким пальцем, украшенным серебряным перстнем, она указала на низкий столик, куда следовало положить свитки с вестями. Легким взмахом кисти – и гонцы удалились, чувствуя на спине жгучий взгляд ее черных, как глубокая ночь, глаз. Смотреть в них боялись – казалось, они видят саму душу и могут поглотить волю. Ее хрупкость была обманчива; в движении она была ловкой и стремительной, как степная лиса. Ее голос звучал мягко, но гнев ее был страшнее ярости раненого медведя. Никто, даже Мункэ-провидец, не мог с уверенностью сказать, какие мысли рождались за ее высоким челом.

Одетая в длинное платье цвета весенней травы, расшитое сложными золотыми узорами, она была живым воплощением мощи и красоты Туймада. Ее руки украшали массивные серебряные браслеты с чернением и резьбой, изображавшей стилизованных зверей и духов предков. На переносице сияло изящное золотое украшение-сиэл, а на груди переливалось тяжелое ожерелье из того же металла, инкрустированное бирюзой и сердоликом. На голове ее покоилась бастына – тонкая, ажурная диадема из белого золота, похожая на застывшие солнечные лучи. Длинные серьги-ытарга из серебра с подвесками звенели при каждом движении, а ноги были обуты в мягкие сапоги из тончайшей кожи, расшитые бисером.

Ее просторную, богато убранную юрту охраняли такие же хотун-воительницы. Их лица были спокойны и непроницаемы, а руки никогда не отдалялись от рукоятей кривых сабель. Ни одна тень не могла проскользнуть мимо них незамеченной.

Развернув свиток, Томирис принялась читать. Мункэ писал, что Истмарш пал, разделен на города-вассалы. Некоторые сдались добровольно, одни подчинились, многие сожжены, других купил Вестмарк и они так же будут стерты с лица земли. Впереди – Вестмарк, Норланд и… Холод.

Тэгин делился самым тревожным: он многое узнал о новой напасти. Холод не просто убивает – он затмевает разум, мешает видеть будущее, отравляет саму волю. Он не бессмертен, но разумен, и с ним можно бороться.