Холодный век - Аркадий Габышев

Город воинской славы, народ которого не ведал ни рабской петли, ни сладкого яда подчинения. Бурь с презрением отверг и союз с уранхайцами, и цепи Вестмарка. Им была чужда кривая сабля, что висит над шеей, словно полумесяц, и чужая соль, что сыпят на рану в голодные годы.

– Отец, а каковы они, эти степняки? Ты с ними дрался?

Мальчишка, совсем ещё дитя, торопливо собирал на поле разбросанное сено. Неподалёку, как повешенный, скрипела на ветру заброшенная мельница. Некогда тучное, золотое пшеничное поле лежало теперь пустынным и мёртвым, будто выжженное чумой.

– Хитрые они, сынок, не по-нашему. Не любят они молотить воздух мечом. Их удар – как удар змеи: один, точный, в нужный миг. Оттого их жестокость и кажется столь неестественной.

Высокий мужчина, с глубоким шрамом на щеке, поправлял привычным жестом рукоять меча на бедре и тоже набирал охапки. Покошенная трава вмёрзла в землю каменной коркой, и приходилось всаживать древко копья, словно рычаг, чтобы выдрать её с корнем. Холод уже был здесь, он пропитал всё, даже воздух, отдававший ледяной оскоминой. Мужчина тоскливо окинул взглядом округу. Когда-то здесь кипела жизнь: слепило глаза солнце, манил прохладой зелёный лес, гудели крылья мельниц, а в полях звенели голоса. Теперь же – лишь мёртвый пустырь, будто сама смерть прошлась здесь косой, выкашивая всё вокруг.

– А мы сильные, да, отец? Нам не нужно хитрить, мы будем их колоть в честном бою!

– Придётся нам, сынок, и хитреть. Иначе – никак. Они из породы тех, кто не прощает ни единой оплошности. Чует моё сердце, их «волчий глаз» уже бывал здесь.

– Как? Так далеко? Что он мог тут высмотреть?

– Всё. Реки, овраги, толщину наших стен. А может, и сейчас стоит в той лесной чащобе, слившись с тенями, и наблюдает. За нами…

Глаза ребёнка расширились, и в них, как в бездонных колодцах, отразился неприкрытый, животный страх. Он бросил взгляд на тёмную, неприветливую опушку леса, потом на отца. А отец вдруг изогнулся, стал нелепым и страшным, пальцами оттянул углы глаз в узкие прорези и с тихим, волчьим улюлюканьем ринулся на сына. Они дурачились, смеялись, валялись в колком сене – этот миг безмятежности был таким хрупким, таким неестественным посреди всеобщего запустения. Их смех, звонкий и чистый, нарушал гнетущую тишину, будто камень, брошенный в мёртвое озеро.

Внезапно каркнула ворона. Единственный, сиплый звук, прорезавший воздух.

Оба замолкли разом, словно по команде. Отец выпрямился, его лицо стало каменным. Он присел, приложил ладонь к промёрзшей земле, ощущая её лёгкую, едва уловимую дрожь. Затем приник ухом, вслушиваясь в голос почвы.

– Идут. Ещё далеко… но уже идут. Наша земля ноет от копыт их коней.

Отец с сыном, не говоря больше ни слова, спешно дособирали жалкие остатки сена в телегу, взгромоздились на неё. Старый конь, будто почуяв недоброе, фыркнул и без понукания рванул с места, потащив их по ухабистой дороге к суровым, безмолвным стенам города, навстречу своей судьбе.

Народ, обитавший в этих суровых краях, звал себя лангоманами. Лангоманы – древнее племя, рожденное у подножья гор, средь полей, добытчики руды и умелые кузнецы. Где селился лангоман, там вскоре слышался вечный звон молотов и тяжёлое дыхание горна. Именно в этих звуках и в адском жаре кузниц закалялся их воинский дух. Город, что они возвели, Бурь, входил в Истмарш на правах вольного города, и слава об их доспехах и оружии гремела далеко за его пределами.

Войско их было пёстрым по составу. Имелись и конные дружины, и мечники, и лучники, но истинным становым хребтом были пикинеры. Пика – их легендарное оружие, ставшее почти что мифом. Тяжёлое, колющее древко длиной от трёх до пяти метров, увенчанное смертоносным стальным остриём. Лангоманская пика была известна по всей Трисмерии, а самих пикинеров охотно нанимали другие города и государства. Эти солдаты могли остановить любую, даже самую яростную рыцарскую атаку. Пики были столь длинны и остры, а строй пикинеров столь искусен, что всадники разбивались о них, как морская волна о скалу. Их построения и эти железные «ежи», перемещаясь по полю боя, вселяли ужас и пронзали всех, кто оказывался у них на пути.

За строем пикинеров обычно укрывались лучники. И лучники лангоманов отличались от прочих. Они прятались за небольшими, обитыми железом щитами на колёсах – подвижными укрытиями. Эти стены перемещали специально обученные люди – стеноносцы. Так пикинеры и лучники действовали в унисон, прикрывая друг друга и занимая самые гибельные для врага позиции. Были у них, конечно, и всадники с копьями, и закалённые в боях мечники. Но если конница и мечники были силой понятной, то сплочённые отряды пикинеров и лучников казались для многих армий практически непобедимыми.

Власть в городе принадлежала самим жителям. Не было здесь ни короля, ни князя, ни иных властителей с «голубой кровью». Правили ими «старшие» – избранные народом мужи, каждый – мастер в своём деле: один ведал хозяйством, другой – казной, третий – ратным делом.

– Наш тэгин, Мункэ, всевидящий орел степей, предлагает вам союз. Мы вам не враги. Наши враги прячутся за вашими лесами, на далёком западе. Это Вестмарк.

Двое уранхайских послов стояли горделиво, взирая на собравшихся исподлобья. Народ Бурь с суровым любопытством изучал пришельцев. Невысокие, без могучих мышц, они были загадкой: как смогли они покорить почти весь Истмарш в такие краткие сроки?

– Мы, уранхайцы, воюем не против людей, а против этого Холода! Наш тэгин призывает объединиться перед общей бедой!

Продолжил степняк, ко всеобщему удивлению на лангоманском языке, и протянул пергамент, запечатанный тяжёлой восковой печатью Туймада. По его едва заметному знаку двое других воинов внесли и свалили у ног «старших» тюки с ценными мехами, слитками меди и диковинными степными самоцветами.

– И как послы Туймада, мы ждём ответа незамедлительного. Мы отбудем к утру.

Лангоманы совещались всю ночь, но решили держаться привычного пути – противостоять. В их истории уже были стычки с уранхайцами, и всегда они заканчивались ничем: обе стороны, излив кровь, расходились, не добившись решающего перевеса. Расчёт был прост и стар: степняки придут, посмотрят на несокрушимые стены Бурь и уйдут восвояси.

С первыми лучами солнца уранхайцы покинули город, оставив за собой лишь зловещее облако пыли, смешанной с колким снегом. На их скуластых лицах не читалось ни злобы, ни обиды – лишь холодная, непроницаемая уверенность. Они ускакали так, будто эта земля уже была за ними закреплена. И лангоманы впервые за долгие годы почувствовали забытое щемящее чувство – страх перед неизвестностью. Степняки как противник были им знакомы,