Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б.

Сейчас это все еще казалось немыслимым, непостижимым.

— А? Гришка? — с озорством, по-мальчишески, окликнул меня. — Как мы вчера турок сбросили вниз? И кипящая смола не помогла басурманам. Молодцы мои егеря. Молодец и Платов и Суворов! И ты мне два раза жизнь спас — я не забыл. Прими вот, братец, от меня — от души.

Протянул золотой медальон, раскрывающийся створками, внутрь которого можно было поместить портрет близкого человека. Медальон висел на массивной цепочке. Такой в бою не оборвется.

— Сердечно благодарствую, Михайло Ларионыч!

— Да чего уж там. Носи! Заслужил. К орденской ленточке за пазуху приспособь. Есть, чей портрет туда спрятать? Помню, Прасковья у тебя где-то в душе была.

— Была. Да не отписался ей ни разу.

Сразу захотелось поместить в медальон фотографию своей супруги с дочкой — оттуда, из моего времени. Но где сейчас возьмешь снимок? В теле Григория Довлатова, когда фотографий еще не существовало?

С такими мыслями я пошел бродить под стенами крепости, прижимая к груди медальон.

И что-то сразу привлекло мое внимание. Метнувшаяся от палатки фигура? Черт возьми! Неужели снова Говорухин — этот зловещий доносчик?

Силуэт мелькнул и пропал, затерявшись среди лошадей, телег, костров.

Но я решительно последовал за мерзавцем, намереваясь отыскать его…

Глава 12

А между тем, Михаил Илларионович, позавтракав, решил здесь же, в спокойной лагерной обстановке, написать письмо домой. Вчера он успел послать из Измаила с курьером в Петербург только коротенькую записку, что жив, здоров, чтобы дома не беспокоились.

Он диктовал, а писарь скрипел пером по бумаге:

'Любезный друг мой, Екатерина Ильинишна!

Я, слава богу, здоров и не ранен. Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся. Вчерашний день до вечера был я очень весел, видя себя живого и такой страшной город в наших руках, а ввечеру приехал домой, как в пустыню. Иван Ст. и Глебов, которые у меня жили, убиты; кого в лагере ни спрошу — либо умер, либо умирает. Сердце у меня облилось кровью, и залился слезами. Целой вечер был один; к тому же столько хлопот, что за ранеными посмотреть не могу; надобно в порядок привесть город, в котором одних турецких тел больше пятнадцати тысяч… Корпуса собрать не могу, живых офицеров почти не осталось…

Деткам благословение.

Верный друг Михайла Кутузов'.

Писарь кончил писать под диктовку. Отложил перо, запечатал сургучом пакет. Второй адъютант подозвал посыльного. Тот грузил почту в телегу. Говорухина я не догнал. Тешился мыслью, что его образ мне просто мерещится. Когда вернулся с дурными предчувствиями и хотел все рассказать хозяину, застал его в меланхолии.

— Стало быть, братец Гришка, дома я не был уж сколько времени, — с горечью поделился со мной.

«А уж сколько я не был дома, знали бы вы…» — хотелось ответить. Но как? Рассказать, что ты человек будущего времени, а точнее всего лишь «начинка» в теле его адъютанта, было полнейшим абсурдом. Себе дороже. И в моем измерении меня подняли бы на смех: чего тогда говорить о том отрезке эпохи, куда я попал? О Говорухине я тоже предпочел умолчать. Зачем забивать мозги новому коменданту Измаила, когда у него своих проблем более чем достаточно. Вместо этого спросил:

— Когда собираетесь попасть в Петербург?

Он грустно посмотрел на меня единственным глазом. Вздохнул.

— Мало победить в битве, Гриша. Потом надо все восстанавливать заново. Вот меня Александр Васильевич и поставил комендантом.

Чертыхнулся. Потряс головой. Добавил с печалью:

— Будто я не военачальник, а интендант какой-то. Вот князю Потемкину это пришлось бы по душе. Его характер таков, чтобы строить, восстанавливать, начинать все сызнова. А я кто? Мое дело военные битвы. Теперь вот приходится заниматься не стратегией, а какими-то складами с продуктами.

Жалко было смотреть на будущего великого полководца в эту минуту. Без своих солдат он как-то сник, предался философским мыслям. Отправляться в новый дом в Измаиле ему чертовски не хотелось. Здесь, в лагере, он чувствовал себя как дома.

— А там хоронить трупы надо, — делился со мной. — Расписывать хлеб по городу. Чистить улицы, отстраивать турецкие бани, — в этот момент позволил себе улыбнуться. — Кстати, о банях. Прошка! — позвал денщика. — А закатай-ка нам с Гришей русскую баньку, а? Иван Ильича позовем. Матвея Платова — уж больно он мне приглянулся в нашей битве. Ты как, Григорий? Али не хочешь? — обратился ко мне. — Тебя тоже что-то гложет на душе? Помилуй бог, ты же еще совсем молодой! Вот я семью свою не видел, а у тебя-то и нет никого…

О своих тревогах по поводу Говорухина я не стал забивать ему голову. Пусть в минуты меланхолии пофилософствует. Завтра в Измаил, а сегодня можно попариться в баньке.

Вестовой от имени Кутузова пригласил попариться Ивана Ильича, а за ним к ужину прибыл Платов. Под моим присмотром Прохор умудрился раздобыть дров, организовав для военачальников настоящий банный день. Перед ужином мы растянулись на полках в жарко натопленной землянке. Поливали горячей водой с ушатов. Били себя вениками, которые каким-то чудом сохранились у Прохора в обозе. Кутузов делился с Платовым стратегической схемой взятия Измаила.

— Все хорошо мы с тобой сделали, Матвей Иваныч. Честь по чести взяли бастионы с воротами. Я на стены забрался, ты с казаками путь Суворову проложил. Да и пушками с лимана помог де Рибас. Помилуй бог, все свершилось. В Петербург Александр Васильевич отписал, что викторию мы вырвали у сераскира великую. Измаил не Очаков! Здесь отныне будет стоять наш оплот земли русской!

Иван Ильич облил всех горячей водой. В раскаленном пару я подал по чарке холодного кваса. Прохор подносил к печи разрубленные фашины — огонь был жарким. На улице промозгло и сыро, а здесь настоящие тропики, отметил я про себя.

— Знатную викторию мы одержали, — согласился Иван Ильич. — Вся заслуга вам, Михайло Ларионыч. Не ваши бы егеря на стенах, то и мои гренадеры не взяли бы бастион. А так, общими усилиями крепость теперь наша.

Кутузов вздохнул в клубах пара:

— Ума не приложу, с чего начинать свое комендантство? Мы с вами люди военные, а тут нужен хозяйственник. Помилуй бог, ну какой из меня комендант? Вон, мой