Отставной экзорцист 2 - Михаил Злобин

— Дяденька… он… он всех… маму, папу… бабу Дашу… всех… я видел… — бормотал ребёнок. — Не оставляйте меня здесь… мне страшно… А вдруг… вдруг он вернётся, чтобы сделать то же самое и со мной…

Голос мальчонки срывался, на щеках блестели дорожки слёз. На подгибающихся ногах он двинулся ко мне просительно протягивая ручки. Любое даже самое чёрствое сердце дрогнуло бы от этого зрелища.

Рука с «Орланом» поднялась, и холодный ствол упёрся пацану в лоб. Лисёнок всегда твердит, что людям нужно верить. Но у меня на службе такого права нет.

— Д… дядя? Ч-что вы д-делаете? — промямлил ребёнок.

— Не пытайся меня дурить, демон, я вижу тебя насквозь.

Лицо мальчишки неуловимо изменилось. Губы растянулись, обнажив безумный оскал. Носитель инфернальной сущности издал пронзительный визг и уже согнул колени, намереваясь броситься. Но я опередил его.

Гром выстрела вышвырнул меня обратно в реальность. Я распахнул глаза и усиленно потёр ладонями лицо. Теперь-то я вспомнил, каким был тот Новый год на самом деле. Отстойная выдалась ночка.

Из-за гибели несовершеннолетнего «серые» из меня всю душу вытрясли. Очень настойчиво они пытались подвести к тому, будто я не до конца разобрался в ситуации и на нервах пристрелил последнего выжившего члена семьи.

Разумеется, я всё отрицал и настаивал на своей правоте. Напирал на то, что обилие икон и крестов в детской комнате уже является косвенным доказательством одержимости ребёнка. Так обычно и происходит, когда взрослые боятся обращаться в Комитет, а пытаются решить проблему своими силами.

Но вот незадача — дети слишком малы, чтобы для них вера стала осознанной опорой в борьбе с демоном. Это делает их души ещё уязвимей. Ведь невозможно помочь молитвой, если ребёнок в силу возраста даже не понимает её смысла.

Всё могло закончиться иначе, вызови родители оперативников Комитета ликвидации аномальных инцидентов при первых признаках одержимости. Но, к сожалению, так происходило далеко не всегда. Уж больно часто я сталкивался с подобной глупостью на службе.

В общем, мурыжили меня долго, но я всё же отстоял свою невиновность. Криминалисты обнаружили на трупах семейства достаточно свидетельств тому, что этот ужас был сотворён руками ребёнка. Позже эту версию частично подтвердили и показания соседей. Но разбирательство всё равно затянулось на несколько часов, а потому к Лисёнку я вернулся глубоко за полночь.

Поднявшись с кровати, я бросил взгляд на настенные часы. Ровно восемь. Непонятно только утра или вечера. За окном темень. Из комнаты Бугрова-старшего по-прежнему бубнит телевизор. Интересно, он уже проснулся или ещё не ложился?

Сходив на кухню, я залпом опрокинул в себя стакан воды и поставил закипать чайник. Надо спросить Палыча, не желает ли он чаю навернуть.

— Слышь, бать, не хочешь мне компанию соста…

Я осёкся на полуслове сразу, как вошёл в комнату. Оказалось, что Бугров-старший уснул, сидя на излюбленном диване с пультом в руках. Всполохи телевизионного экрана разгоняли мрак в помещении и отбрасывали на фигуру мужчины слабый свет, но его это нисколько не тревожило.

Ну что за человек! Постель ведь в двух шагах стоит, а он поленился до неё дойти…

Стараясь ступать как можно тише, я подошёл к Палычу. Вынул пульт из руки, но, к собственному удивлению, встретил сопротивление, которого трудно ожидать от спящего. Я приложил чуть больше усилий, но отец Петра всё равно не пошевелился. Даже веки не дрогнули.

— Батя?

Я легко потряс Бугрова за плечо, однако он снова не отреагировал.

Предчувствуя неладное, я приложил палец к шее, проверяя пульс. Но сразу же понял — прислушиваться к биению жилки бесполезно. Палыч на ощупь оказался совершенно ледяным, а мышцы его под кожей неподатливыми, как твердеющий воск.

Судя по стремительно развивающемуся трупному окоченению, он перестал дышать ещё несколько часов назад. Пока я дрых через стенку…

— Спи спокойно, Палыч, — тихо произнёс я. — У меня не получилось заменить тебе настоящего сына. Но я честно старался. Надеюсь, ты ушел с лёгким сердцем.

«Почему тебя терзает вина, смертный?» — обратился ко мне Князь Раздора, но сделал это без привычной издёвки. — «Разве не должен ты ощутить облегчение… освобождение?»

— Не твоё дело, демон, — грубо отозвался я.

«Я всего лишь постигаю людские слабости», — равнодушно колыхнулась тьма в душе. — «Пока я заперт в твоей плоти, мне приходится смотреть на мир твоими глазами»

— Тогда делай это молча, — бросил я.

Однако, как бы я не ненавидел Валаккара, кое в чём он был прав. Со смертью Палыча оборвалась самая толстая ниточка, связывавшая меня с прошлым Петра Бугрова. Отныне я никому и ничем не обязан.

Глава 12

— Готовься, Лёха, сейчас этот ферзь появится!

Карась, запыхавшись, запрыгнул в автомобиль и захлопнул за собой дверь.

— Один? — уточнил Зорин, заводя мотор.

— Практически. Всю свою кодлу оставил. Значит, наш медвежонок сто пудово за сладеньким намылился, я те зуб даю! С ним только водила. Но я, в принципе, могу его на себя взять.

— Не надо, Стас, мне и без того неловко, что втянул тебя в свои авантюры…

— Чё-ё⁈ Да ты угораешь? — рассмеялся собеседник. — За такие бабки я этого водителя могу хоть вы…

— Карась, завязывай со своими шуточками! — построжел Зорин. — Я серьёзно вообще-то говорю.

— Так и я не шучу, — беспечно пожал плечами пассажир. — Ты думаешь, я в стрелковом центре миллионы зашибаю? Да хрен там плавал! Впритык хватает, чтоб с голоду не подохнуть. А твоя шабашка… да ты меня буквально спасаешь Лёха! Мне ж на тачке надо подвеску обслужить, резину обновить, коробку откапиталить. А где денег взять? Я уж молчу о том, что мы с Варькой уже лет пять на море не ездили. Так что не ссы, отработаю на все сто!

— Ещё б относился ко всему серьёзней, цены бы тебе не было, — проворчал подчинённый Радецкой.

— Э-э-э, брат, обижаешь! Ты ж знаешь, когда доходит до дела, то я… опа, погоди! Вот он, вот он! К тачке идёт!

— Вижу, — коротко кивнул Зорин.

— Ну и жирный боров! — осуждающе покачал головой Карась, провожая взглядом полного мужчину в пальто нараспашку. — И как эта туша себе такую сочную цыпочку отхватила?

— Стас, это один из крупнейших акционеров «Оптимы», сам-то как думаешь? — хмыкнул Алексей Аркадьевич.

— Ну да, туфту сморозил, —