Новая Эпоха - Илья Городчиков

— Павел Олегович, — ко мне подошёл Ван Линь. — Позволите слово?

— Говорите, Ван Линь.

Китаец помолчал, поглаживая длинную седую бороду.

— Мой сын… он первый из нашей семьи, кто будет учиться у вас. Это большая честь. Но я боюсь. Не за него — за то, как его примут.

— В коллегиуме все равны, Ван Линь. Закон один для всех.

— Закон — да. Но люди… — он покачал головой. — Люди не всегда следуют закону.

Я понимал его опасения. Сын китайского купца, индеец, девушка-мексиканка — они будут выделяться среди остальных. И не всем это понравится.

— Я прослежу, — сказал я. — Обещаю. Если в нашей земле до сих пор не избили ни одного еврея, то уж вашего сына точно никто не обидит.

Первая неделя занятий прошла внешне спокойно. Студенты сидели на лекциях, записывали, сдавали первые задания. Профессора читали свои курсы — кто с увлечением, кто по обязанности. Но я видел, что напряжение растёт.

Проблемы начались на второй неделе. Я сидел в своём кабинете, когда в дверь постучал Луков.

— Павел Олегович, там это… в коллегиуме. Профессора ругаются.

Я поднялся и направился к учебному заведению. В холле второго этажа, у дверей аудитории, стояла группа людей. Профессор естественных наук Иван Петрович размахивал руками и что-то горячо доказывал отцу Николаю. Рядом топтались остальные преподаватели, студенты жались к стенам.

— Что случилось? — спросил я, подходя.

Иван Петрович повернулся ко мне. Лицо его было красным от возбуждения.

— Господин Правитель! Этот… этот господин, — он ткнул пальцем в отца Николая, — требует, чтобы я сократил курс геологии и добавил часы на богословие! Говорит, что студентам важнее знать о грехопадении, чем о строении земных пластов!

Отец Николай, напротив, сохранял ледяное спокойствие.

— Я не требую, Иван Петрович. Я настаиваю на соблюдении учебного плана, утверждённого в Петербурге. Там чётко прописано соотношение часов. А вы, судя по всему, решили его игнорировать.

— В Петербурге не знают, что нужно здесь! — вспылил Иван Петрович. — У нас золото, руда, уголь! Студентам нужно уметь искать месторождения, а не цитировать псалмы!

— Богохульствуете? — отец Николай поднял бровь.

— Я говорю о деле!

Я поднял руку, останавливая их.

— Тишина. Разберёмся.

Мы прошли в кабинет директора — небольшую комнату на втором этаже, где обычно заседал совет преподавателей. Я сел во главе стола, профессора расселись вокруг. Студентов отпустили.

— Излагайте, — сказал я. — По порядку.

Иван Петрович выложил на стол свою программу. Она действительно была перенасыщена естественными науками — геология, минералогия, география, основы инженерии. Богословию отводилось всего два часа в неделю.

— Это необходимо, — горячился он. — Наши студенты должны знать, где искать руду, как строить дороги, как управлять машинами. Без этого колония не выживет.

Отец Николай развернул программу, утверждённую в Москве. Там всё было иначе — упор на словесность, историю, Закон Божий. Естественные науки занимали почётное, но не главное место.

— Мы не в Москве, — возразил Иван Петрович. — Здесь другие условия.

— Закон един для всех, — парировал отец Николай.

— Молчать! — я хлопнул ладонью по столу, останавливая пререкания между двумя профессорами. Оба посмотрели на меня с удивлением, но всё же последовали приказу и рты сомкнули.

Спор точно был не совсем о программах. Он был о том, какой мы хотим видеть колонию. Отец Николай, будучи сугубо религиозным человеком, тянул нас обратно, превращая в застывший слепок метрополии. Я же не был готов останавливать идущие реформы и фонтанирующие изменения. В этом желании присутствовал и откровенный личный интерес. Я не отрицал желания стать первым, о регионе которого будут говорить как об «экономическом чуде». Для моих условий я развивался относительно быстро. Будь путь до метрополии чуть короче, то можно было бы набрать и большие темпы. Но не зря же неизвестный ещё в этом времени Бисмарк сказал: «Русские долго запрягают, но быстро едут».

Но раздражать чиновников — тоже не дело. Лишний раз из Петербурга могут легко прислать совершенно новую проверку, которая ещё больше станет трепать нам нервы. Выходит, что необходимо выбрать вариант, который сможет устроить сразу все стороны. Или же, с малейшими потерями.

— Хорошо, — сказал я, когда перестал рассуждать. — Вот моё решение. Учебный план будет пересмотрен. Естественные науки получат больше часов, богословие — столько, сколько положено по уставу. Но с одним условием.

Оба профессора уставились на меня.

— Всё, что изучается здесь, должно быть полезно для колонии. География — с упором на наш регион. Геология — с практикой на приисках. Инженерия — с экскурсиями на стройки. Если через год я увижу, что студенты не умеют применять знания на деле, программу переделают снова.

Иван Петрович просиял. Отец Николай нахмурился.

— А богословие? — спросил он.

— Богословие останется. Но без фанатизма. Наши студенты должны знать основы веры, но не обязаны становиться священниками. Или вам напомнить, какой перечень верований имеется у нас в колонии? И я не только про тех, кто обучается в первой волне, но и про тех, кто будут дальше.

Отец Николай хотел возразить, но я поднял руку.

— Это не обсуждается. Вы здесь для того, чтобы учить, а не для того, чтобы строить из себя мучеников. Если вам не нравятся мои условия — можете вернуться в Петербург следующим же рейсом.

Он замолчал, сжав губы. Я видел, как в нём борются гордость и желание остаться. Гордость проиграла.

— Я останусь, — процедил он сквозь зубы. — Но я напишу в столицу. Там решат, правильно ли вы поступаете.

— Пишите, — разрешил я. — Император сам решает, что правильно, а что нет. А он на моей стороне. Вы же прекрасно осведомлены о том, что Русская Гавань имеет право назначать собственные законы. Об этом осведомлены чиновники как Петербурга, так и Москвы. Вы можете строчить отчёты хоть целый день — перья и чернила я вам предоставлю. Но учтите, что неподчинения в своих землях не потерплю.

Отец Николай вышел, хлопнув дверью. Иван Петрович остался, всё ещё взволнованный, но довольный.

— Спасибо, господин Правитель, — сказал он. — Вы не представляете, как это важно.

— Представляю, — ответил я. — Работайте.

После этого случая прошло ещё две недели. Конфликт с профессурой вроде бы утих, но я чувствовал, что это затишье перед бурей. Отец Николай ходил мрачный, на