Двадцать два несчастья. Том 9 - Данияр Саматович Сугралинов

«Хорошо выучил. Наизусть. Спасибо. Я не подведу», — ответил я.

— А сейчас слово для доклада предоставляется профессору Лысоткину Казимиру Сигизмундовичу.

В зале заметно оживились. Эмгэушники вытащили телефоны и приготовились записывать слово в слово.

Лысоткин вышел за трибуну и окинул зал самодовольным взглядом:

— Уважаемые коллеги! Уважаемый Федор Степанович! Уважаемые гости! Позвольте представить вам материалы своих многолетних уникальных наработок.

В первом ряду недовольно крякнул Михайленко. Лысоткин услышал и чуток поправился:

— В данных исследованиях я хочу также отметить значительный вклад моего соратника и коллеги Михайленко Романа Александровича.

Михайленко расцвел и чуток подуспокоился.

Зал навострил уши.

А Лысоткин начал доклад.

Глава 10

Лысоткин окинул забитый научным народом зал орлиным взглядом, приосанился и принялся зачитывать доклад. Читал он по бумажке. Хорошо, что сидевший за ноутбуком вихрастый парень тоже имел текст его доклада, где были вписки «слайд номер такой-то», и мог следить за текстом и вовремя переключать презентацию. Потому что Лысоткин даже головы к слайдам не поднимал.

На мое счастье, бубнил Лысоткин без выражения, монотонным голосом. Это уже минус балл. Но при всем при этом информация, которую он докладывал, вызвала немалое оживление и даже ажиотаж. Заскучавшая на предыдущем докладе замдиректора публика моментально взбодрилась. То тут, то там начинались тихие обсуждения особо понравившихся мест, как водится, шепотом. Но если обсуждают сразу в нескольких местах, гул все равно поднимается знатный.

— И в заключение, уважаемые коллеги, я скажу следующее, — подошел к концу доклада Лысоткин, соизволив себе оторвать взгляд от листочка с докладом, и решил все это дело резюмировать: — То, что мы с Романом Александровичем сделали — это воистину одно из наиболее значимых достижений в области неврологии и нейронаук, которое не просто поможет решить, а действительно полностью решит проблему здорового долголетия с позиции нейропластичности и значимости маркеров повреждения нервной системы! У меня все. Спасибо за внимание!

Зал на миг притих, а затем разразился шумом, хотя я за одну только категоричную формулировку «полностью решит проблему» готов был его прибить. Существенно продвинут понимание механизмов, откроют новые подходы — да, но чтобы полностью…

Один из старичков, в котором я сейчас с огромным трудом узнал Семенова из Якутии, так он постарел, подскочил на ноги и воодушевленно зааплодировал:

— Браво, Казимир Сигизмундович! — закричал он. — Это прорыв в науке! Новое слово!

За ним подхватились еще двое. Одного я знал хорошо — Казакбаев, профессор из Башкирского меда. Со вторым ранее не пересекались, какой-то плечистый бородатый дядька. На всякий случай запомнил их хорошенько.

Лысоткин стоял и сиял, словно майское солнышко. Михайленко, который воспринял овации зала как собственное достижение, тоже лучезарно разулыбался, подошел к Лысоткину и встал рядом за трибуной.

Когда ажиотаж, фурор и эмоции стихли, председатель конференции обрадовался — собственно говоря, не столько тому, что сотрудник вверенного ему учреждения сделал какое-то там открытие, сколько тому, что журналисты с камерами сейчас все это снимают, и его в том числе, за президиумом. И что потом сверху обязательно увидят, как под его руководством наука в этом институте рванула вверх так, что даже сторонние коллеги вон как лихо аплодируют.

Дождавшись окончания шумихи, председатель обвел взглядом донельзя взбудораженный зал и с лучезарной улыбкой довольно сказал:

— Спасибо большое, Сигизмунд Казимирович. Это был воистину потрясающий доклад. Смотрите, какое он произвел впечатление на научную общественность. У нас еще по регламенту есть несколько минут. Поэтому я спрошу, формально, конечно же, будут ли вопросы? Потому что какие могут быть вопросы к такому докладу.

Вопросов, само собой, не было, одни овации и восторг. И председатель сказал:

— Ну что ж, теперь переходим…

И тут вскочил я, сердце глухо билось где-то в районе горла:

— Подождите, у меня есть вопрос!

Председатель недовольно поморщился и посмотрел на меня отнюдь не самым дружелюбным взглядом.

— У нас обычно принято представляться, молодой человек, а уж затем только задавать вопросы, — неприветливо буркнул он, но регламент нарушать не решился. — Передайте ему микрофон, пожалуйста.

Девушка, носившая микрофон по залу, передала его мне. Сердце продолжало выпрыгивать из груди. Я машинально сунул руку в карман пиджака, нащупал Беллин цветочек и мгновенно успокоился. Затем кратко, четко и емко сказал:

— Здравствуйте, уважаемые коллеги. Здравствуйте, Казимир Сигизмундович. У меня по поводу этого доклада один краткий вопрос, но существенный.

— Давайте ближе к делу, — хмуро буркнул председатель.

— Какой вопрос? — снизошел Лысоткин.

— Вы в своем докладе сейчас сделали колоссальную ошибку, — сказал я, и зал мгновенно взорвался. — И вот какую…

Лысоткин побледнел. Председателя, казалось, сейчас инфаркт хватит.

Дождавшись, когда все утихомирятся, я продолжил как ни в чем не бывало:

— Объясните, Казимир Сигизмундович, как то, что вы сейчас изложили, в вашей с Романом Александровичем интерпретации, соотносится с той же концепцией А. Р. Лурии? Я имею в виду такие неделимые по своему содержанию и церебральной локализации факторы, как, например, фонематический слух, и такие многослойные, как, например, регуляция движений?

Зал ахнул, а я продолжил:

— Эту работу, насколько мне известно, продолжал Сергей Николаевич Епиходов, академик нашего института нейрохирургии. И это именно он ее вел, но только не в этом направлении. А ведь он считал совершенно иначе. Вы же по какой-то причине его данные интерпретируете довольно странным образом. Поясните, пожалуйста, как это понять и чем вы руководствуетесь? Спасибо за ответ.

С этими словами я вернул девушке микрофон и сел на место.

Воздух вокруг меня сгустился и наэлектризовался. Ощутимо запахло серой.

Лысоткин стоял весь багровый, Михайленко хватал ртом воздух. В зале кричали, вопили, махали руками и спорили. Народ пришел в совершеннейшее возбуждение. По сути, зал раскололся на две группы: одни гнобили меня, как дерзкого выскочку, который посмел ломать устои и пойти против авторитетов, да еще и прилюдно. Другие с пеной у рта доказывали, что парень прав и Лысоткин тут явно накрутил ерунды, потому что не углубился в проблематику до конца.

Терновский сидел, опустив голову, и старался ни на кого не смотреть, словно его здесь нет и никогда не было. Явно мимикрировал под интерьер. К нему подлетел какой-то старичок (я его тоже не знал) и принялся что-то кричать прямо в лицо, радостно размахивая руками. От этого Терновский съежился и словно стал меньше ростом, попытавшись окончательно