Одержимость Старшего - Яра Бах

кончились. Чувства — тоже. Осталась только звенящая, ледяная пустота там, где раньше билось сердце. Вся моя жизнь, вся жизнь моей матери, всё, во что я верила — оказалось ложью. Подстроенной игрой. Чьим-то далеко идущим планом, где я была лишь пешкой. Удобной, ничего не значащей пешкой.

— Ты для меня ничто, — подтвердил он мои мысли. — И запомни: я убью тебя сразу, как только ты перестанешь быть полезной. Или послушной. Жди дальнейших указаний.

Он небрежно мазнул рукой по столу, задевая маленький серебряный колокольчик. Тонкий, противный звон разрезал тишину.

Дверь распахнулась. Те же бугаи вошли, синхронно, как заводные игрушки. Подхватили меня под мышки, рывком поставили на ноги и потащили к выходу. Снова волоком, не давая опомниться.

Я даже не сопротивлялась.

Не потому что испугалась. Потому что внутри не осталось сил. Пустота выела всё — гнев, отчаяние, даже страх.

Меня вбросили в ту же комнату, откуда забрали пару часов назад. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Я стояла посреди голого пола, там, где ещё утром лежал ковёр, пропитанный моей кровью. Смотрела на свои руки, на которых всё ещё иногда вспыхивали багряные искры, и не чувствовала ничего.

Чёрная волчица внутри молчала. Но я знала — она ждала. Ждала, когда пустота наполнится чем-то другим.

Местью. Только местью.

Я опустилась на пол, обхватила колени руками и уставилась в стену. Слёз не было. Была только ночь впереди, полная тишины, холода и одного-единственного имени, которое я не смела произносить вслух.

Адриан...

Если ты жив — я вернусь.

Если нет — я отомщу за нас обоих.

Глава 27. Связь

Два дня.

Два дня я считала трещины на потолке. Два дня впитывала каждый звук за дверью, каждый шорох за окном. Два дня голода.

Они приносили воду. Только воду. Прозрачную, холодную, в пластиковом стаканчике, который забирали через час. Ни крошки еды. Ни куска мяса. Ни даже сухой корки.

Я знала, зачем.

Хотели обессилить волчицу. Заморить зверя внутри, чтобы он стал сговорчивее, слабее, покорнее. Чтобы во время ритуала я не смогла сопротивляться.

К исходу первых суток желудок съедал сам себя. Сначала были спазмы — мучительные, выкручивающие внутренности так, что хотелось выть в подушку. Я кусала край одеяла, чтобы не слышали охранники, и чувствовала, как слюна течет по подбородку от запаха — они там, за дверью, ели. До меня доносились обрывки: чавканье, запах жареного мяса, от которого сводило скулы.

Я зажмуривалась и представляла наш последний ужин в коттедже с Адрианом, как он старательно нарезал овощи и обжаривал стейки. Мы сидели напротив друг друга, просто ели. Именно с ним я почувствовала вкус пищи. Даже в родительском доме я всегда заглатывала еду, чтобы скорее уйти в свою комнату и не надоедать.

Воспоминания помогали.

Ко второму дню осталась только пустота. Тянущая, ноющая, бесконечная. Я лежала на кровати и смотрела в одну точку на потолке. Мысли текли медленно, вязко.

Адриан...

Сознание мутилось от голода и становилось легче отпустить контроль, я погружалась в глубокий транс. И там меня ждал Адриан. Его взгляд, который не отпускали меня даже когда он уже не мог встать. Его руки, которые держали меня в той пещере. Его голос, который шептал: «Ты — чудо».

Если бы не эти образы, я бы, наверное, уже сдалась.

Жив ли ты? — беззвучно спрашивала я. Ищешь ли ты меня?

Я больше не могла спать. Сон ушел, забрав с собой последние крохи человеческой слабости. Осталось только звериное, текучее состояние между явью и бредом, где границы стирались, а инстинкты обострялись до предела.

Я смотрела в окно.

За ним был лес. Чужой, незнакомый, но — лес. Я впитывала каждую ветку, каждый изгиб тропинки, которую видела между стволами. Отмечала, где сгущаются тени, откуда дует ветер. Моя волчица прокладывала путь побега, даже когда человеческая часть уже не отвечала.

Окно было зарешечено. Дверь — стальная. Охрана снаружи — трое, я слышала их пересменку, их дыхание, их шаги. Они менялись каждые четыре часа. Иногда разговаривали, но я не вслушивалась в слова. Мне нужны были только ритмы. Только слабые места.

Я ждала ночи.

Полнолуния.

Я знала, что ритуал будет в полнолуние, когда связь со зверем сильнее всего, когда кровь кипит, а границы между мирами истончаются. Они захотят использовать мою силу, пока луна на пике.

Я была готова.

Эти два дня я усердно тренировалась.

Адриан учил меня дышать сквозь боль. Адриан учил меня находить ту нить, что связывает меня с волчицей. Теперь я ушла глубже. Туда, где нет ни мыслей, ни страха, ни даже ненависти. Только чистое, первобытное бытие. Только зверь.

Я сливалась с ней. Телом, разумом, каждой клеткой. Мы больше не были двумя — мы становились одной сущностью, готовой выжить любой ценой.

Скоро, — шептала я.

* * *

Дверь лязгнула, когда луна уже поднялась высоко.

Я лежала на кровати в медитативном состоянии и чувствовала, как серебряный свет струится в комнату, заливая все вокруг призрачным сиянием. Волчица внутри вздрогнула, потянулась к этому свету, впитывая его, наливаясь силой.

Они вошли.

Трое в мантиях с глубокими капюшонами. Ткань тяжелая, темная, скрывающая лица. От них пахло ладаном, кровью и равнодушием.

Я не шевелилась. Не открывала глаза. Дыхание ровное, глубокое — я ушла так далеко внутрь себя, что мое тело казалось пустой оболочкой.

Один из них наклонился. Грубые руки перехватили меня за талию, рывком перекинули через плечо. Голова мотнулась, руки безвольно повисли.

Я не сопротивлялась.

Не сейчас, — шепнула волчица. — Ждем.

Остальные двое шли сзади. Они двигались быстро, почти бесшумно — тренированные, сильные. Оборотни.

Я продолжала углублять связь. Там, внутри, мы с волчицей сливались, уплотняясь в мощный энергетический шар, готовый разорваться в нужный момент.

Ночь ударила в лицо холодом и запахами.

Сырая земля. Прелая листва. Дым — не костровый, а какой-то терпкий, горьковатый. Травы? Благовония? И еще что-то... древнее. То, от чего у волчицы внутри вздыбилась шерсть на загривке.

Меня несли через сад. Я видела это сквозь прикрытые веки — камни под ногами, вызубренные кустарники и свечи.

Сотни широких цилиндрических свечей.

Они стояли повсюду — на земле, на камнях, на грубо сколоченных деревянных подставках, на алтарях. Сотни крошечных огоньков, которые ветер старательно рвал, трепал, пытался задушить — но они не гасли. Упрямые, живые, они плясали в ночи.

В центре этого огненного круга стоял человек в белой мантии.

Его лицо скрывал капюшон, но фигуру я