Одержимость Старшего - Яра Бах

Рядом с ним — еще один. Шаман. Старик с длинными седыми волосами и темными глазами, в которых горело безумие.

Меня поставили на землю.

Босые ноги коснулись ледяных камней. Холод обжег, прошил насквозь, но я не вздрогнула. Я была там, глубоко, где нет ни холода, ни боли.

Руки охранника сдернули с меня халат.

Ткань затрещала, обнажая тело. Ночной воздух ожег кожу, миллион иголочек впился в живот, в грудь, в бедра. Я стояла голая перед десятками мужчин, и внутри все сжалось от стыда и унижения.

Но я не подала виду. Ни один мускул не дрогнул на моем лице.

Они замешкались на мгновение. Ждали реакции. Криков. Слез. Попыток прикрыться.

Я не дала им ничего.

— Правильно, — раздался старческий, скрипучий голос. Шаман. — Послушание всегда уменьшает тяготы служения. Запомни это, дитя.

Я запомню. Я запомню все. Каждое слово. Каждое прикосновение этих рук. Каждый взгляд.

Меня взяли под локти и повели в круг.

В центре меня развернули лицом к шаману. Руки, державшие меня, ослабили хватку — я не сопротивлялась, и они решили, что смирение наступило.

Пусть.

Шаман взмахнул рукой. Жест — и меня толкнули вниз, заставляя опуститься на колени.

Камень впился в коленные чашечки с хрустом. Холод пробрал до костей. Луна надо мной — огромная, белая, равнодушная — заливала все вокруг мертвенным светом.

Я подняла глаза к небу. Всего на мгновение.

Богиня, — подумала я. — Если ты слышишь меня — дай мне сил. Не для мести. Для жизни. Я хочу жить. Я хочу вернуться к нему.

Шаман подошел ближе. В руках его появилась чаша. Тяжелая, серебряная, древняя. На поверхности руны, от которых волчица внутри зарычала. В чаше что-то плескалось — темное, густое, пахнущее травами и еще чем-то... тошнотворным.

Зелье подчинения. Если я выпью — стану их рабой навеки.

— Ты и господин твой должны испить из единой чаши, — голос шамана звучал торжественно. — Кровь его станет кровью твоей. Воля его — волею твоей. Отныне вы — едина плоть и едина душа.

Он протянул мне чашу.

Я подняла руки. Пальцы дрожали — от холода, от голода, от напряжения. Обхватила прохладное серебро. Металл обжег ладони. Поднесла к губам.

Запах ударил в ноздри — терпкий, пряный. Меня чуть не вывернуло.

И в последний миг я сильно прикусила язык.

Острая боль — и рот наполнился теплой, соленой медью. Моя кровь. Черная. Отравленная.

Я сплюнула в чашу.

Один короткий, незаметный жест — и алая струйка смешалась с темным зельем. Никто не увидел. Все смотрели на мое лицо.

Я сделала вид, что пью. Глоток, другой — на самом деле я просто смачивала губы, не позволяя жидкости проникнуть внутрь. Зелье обжигало, но я терпела.

Потом протянула чашу обратно.

Шаман принял ее с довольным кивком. Передал тому, кто стоял в белой мантии. Моему «отцу».

Он поднес чашу к губам. Сделал глоток.

Ничего не произошло.

Сердце пропустило удар. Я впилась взглядом в его лицо, пытаясь уловить хоть тень реакции. Но он стоял неподвижно.

Не сработало?

Паника когтями полоснула по горлу. Волчица внутри заметалась, теряя концентрацию.

Нет! — приказала я ей. — Не теряем надежду!

Шаман забрал чашу и поставил ее на каменный алтарь. Потом взял наши руки — мою и «отца» — и соединил их. От его прикосновения по коже побежали мурашки — от омерзения.

— Слушайте слова Вечные, — голос шамана взмыл в ночное небо. — Слушайте и внимайте, ибо узы сии не разорвать ни смертию, ни жизнию, ни самою Луною!

Он заговорил на древнем языке. Слова лились гортанно, тягуче, пугающе. Воздух вокруг начал вибрировать.

"Кровь во кровь, плоть во плоть, душа во душу!

Яко связани есте ныне, тако и пребудете во веки веков!

Ни луной расторгнути, ни землей разлучити, ни смертью развести!

Воля его — волею твоей, сила твоя — силою его, жизнь твоя — жизнию его!»

С каждым словом огонь разгорался сильнее, и свечи светили ярче. А ветер лютовал.

Стих продолжался, но в один миг я почувствовала это.

Дрожь.

Тонкая, едва заметная вибрация в ладони, которую сжимал «отец». Она шла не от меня. Она шла от него.

Его пальцы дрогнули. Судорога пробежала по запястью.

Сработало.

Моя кровь подействовала.

Я не стала ждать больше ни секунды.

Рванула нить связи с волчицей так резко, что мир взорвался болью. Кости хрустнули, перестраиваясь — не ломаясь, а перетекая из одной формы в другую. Я закричала — но крик оборвался рыком.

Я обратилась.

Черная волчица вырвалась из человеческой оболочки, и от моей шкуры полыхнуло алым. Багряные искры взметнулись в воздух, прожигая ночь.

Я стояла на четырех лапах в центре круга, и каждая клетка моего тела вибрировала.

Вокруг закричали.

Оборотни рвали на себе мантии, их тела начинали меняться. Воздух наполнился хрустом костей, звериным рыком, запахом страха.

Шаман отшатнулся, выхватил из-за пояса сосуд и плеснул в меня.

Жидкость обожгла. Там, где она попадала на шкуру, кожа лопалась, обнажая мясо. Запах паленой шерсти ударил в ноздри. Боль была чудовищной — я взвизгнула и отпрыгнула.

Но не сбежала. У нас был только один шанс. Мы должны были поддаться, чтобы черная кровь отравила каждого причастного.

К счастью, на меня уже летел первый и самый желанный волк — «отец».

Глава 28.1 Вернись

Адриан

Тьма была не черной. Она была пустой.

Ни звуков, ни запахов, ни боли. Только бесконечное, стерильное ничто, в котором я парил, не чувствуя собственного тела. Иногда сквозь пустоту пробивались обрывки — чей-то вой, запах крови, золотые глаза, смотрящие на меня с последней, отчаянной мольбой.

Лия.

Все мое существование было пропитано ее именем.

И виной.

Она лежала на мне, как тысячетонная плита, расплющивая, уничтожая. Я должен был защитить её. Должен был предвидеть. Должен был присвоить ее еще тогда, при первой встрече. Должен был давно перестать быть хорошим.

Я пытался быть тем, кто дает ей выбор. Тем, кто не ломает её волю.

И чем это кончилось?

Она умирала в пещере. Одна. Чёрная. Сломленная.

А потом я лежал в луже собственной крови и смотрел, как её утаскивают в темноту.

Слабак.

Слово прорвало пустоту, завибрировало, зазвенело натянутой струной.

Слабак. Слабак. Слабак.

— Хватит, — мой голос прозвучал глухо, чуждо. — Прекратите.

Никто не ответил. Здесь вообще никого не