Дети Хтони - Дмитрий Чайка

держи, коль не можешь, — буркнул Христофор Аркадьевич, который и сам чувствовал, как напор чужой энергии заставляет его собственную искру съеживаться и защищаться толстой коркой. У него здесь, вблизи великой сущности, и половины привычных сил не осталось.

Надо сказать, сам Хозяин вызывал не страх, а скорее жалость. Крошечное тельце, покрытое свалявшейся пятнистой шерсткой, выглядело беспомощным и слабым. Котенок дышал хрипло и редко, а сквозь истончившуюся кожу начали просвечивать ребра. Он отдавал себя борьбе слишком рьяно, тая на глазах.

— Как бы не подох, — мрачно произнес граф. — Зелье подай!

— Надо же! — удивился Бледный, который единственный из всех слуг мог сюда заходить. — Только вот заряжали! Пусто совсем!

Светильники — амулеты, образующие пентаграмму, выедали бесценное зелье со скоростью унитазного бачка. Но деваться некуда, без них защитная магия, что держит зверька в недвижимом состоянии, просто исчезнет, и тогда исход схватки будет предрешен. Даже маленькая и слабая сущность, рожденная в сердце Хтони, размажет обоих магов по стенке.

— Лей, не болтай лишнего! — брюзжал граф, который обошел камеру, внимательно осматривая углы.

— Ах ты ж, собака такая! — выдохнул он, увидев, что плачущие влагой стены покрылись сплошным ковром фиолетового мха.

Граф повел рукой и опалил эту дрянь до кирпича. Мох сгорал с треском и злым шипением, и Бледный увидел, как по горячей стене ползет вверх крошечный ручеек конденсата, которые собрался у них над головой в немалую лужу. Луже явно не нравилось на потолке, и она прогнулась вниз пупом, играя багровыми бликами в свете амулетов.

— А это что? — граф заметил вдруг вентиляционное отверстие, намертво заплетенное непривычно толстой паутиной.

Он пустил и туда тонкую струю огня, и из вентканала раздался истошный визг. Обезумевшая от боли крыса выпрыгнула оттуда, целясь в лицо графа, но его рефлексы оказались на высоте. Крыса, растопырившая необычайно длинные лапы, просто истаяла в огненной скорлупе, которой окружил себя маг огня.

— Зараза, — вытер лоб Христофор Аркадьевич. — Сил много тратится. Надо уходить поскорее. Ты готов?

— Почти, — ответил Бледный, у которого даже руки подрагивали. Он буквально чувствовал, как утекает его энергия.

— Это он нас доит, — неверяще произнес граф. — Посмотри на эту блохастую дрянь!

— Уходить отсюда надо! Высосет до дна! — занервничал метаморф, увидев, что котенок изрядно посвежел. Он теперь дышит ровно, его шерстка блестит, а ребер больше не видно.

Они вышли из камеры, заперли ее на ключ, а потом граф вновь напитал силой магические печати. Ему придется прийти сюда завтра. Маленький Хозяин слишком быстро разряжает их. Нужно будет подновить.

* * *

Охотничий домик оказался миленьким особнячком квадратов этак на четыреста, не больше. Видимо, граф иногда проводил свои дни в аскезе. Окружал его высокий кирпичный забор, за которым слышался заливистый лай собаки. Высоченные сосны обступали дом вокруг, а прозрачная речушка несла свои воды метрах в пятидесяти от ворот.

— Как внутрь попадем? — спросил я Митяя. — Там есть кто-нибудь?

— Сторож, — кивнул тот. — Гаврилой зовут. Хороший мужик, но пьет сильно. Его из егерей за это и поперли. В кустах спрячьтесь и ждите, когда я выйду. Это много времени не займет.

Мы послушно укрылись в зелени, а Митяй начал молотить в крепкие створки ворот. Пес за забором залаял еще сильнее, а потом оттуда раздался недовольный голос.

— Кого там нелегкая принесла?

— Гаврила! — крикнул ловчий. — Это я, Митяй!

— Чур меня! — испугался голос. — Митяя звери в Хтони порвали! Ты упырь!

— Дурак, что ли? — громко возмутился тот. — Живой я. Помнишь, к Нюрке вдове с тобой по очереди бегали.

— Хм, и правда Митяй. Откуда упырю про Нюрку знать, — удивился голос, и вскоре ворота скрипнули, а за ними раздались шлепки по плечам и довольный гогот.

Ворота открылись еще раз минут через тридцать. Митяя ощутимо покачивало, а перегаром от него разило столь тонким и изысканным, что народ жадно задвигал ноздрями. Пес сидел на привязи в дальнем конце двора, и там заливался истошным лаем, а дверь охотничьего домика была гостеприимно распахнута настежь.

— Я его заставил за встречу до дна выпить, — сказал Митяй. — Два стакана налил ему, и все. Готов. Я же с ним сто раз пил. У него всегда так. Сначала глотает, как не в себя, а потом падает и спит до утра. Ни поговорить с ним по душам, ни по бабам сходить.

— Рожденный пить любить не может, — понимающе закивали мужики. — Одним словом, алкаш. У нас полдвора таких.

Интерьеры охотничьего домика привели нашу бригаду в некоторое смущение. Да и немудрено. Мы все нищие, голь перекатная по сравнению с древним аристократическим родом. Вот поэтому и наступали с такой опаской на драгоценный паркет пола, и с неменьшей опаской смотрели на увешанные портретами стены, между которыми торчали оленьи, кабаньи и лосиные головы. А в холле нас и вовсе встретил какой-то африканский бык, чучело которого как будто наполовину вышло из стены. Я, к стыду своему, названия не помню. Наверное, это африканский буйвол, но зуб не поставлю.

— Как тут на предмет пожрать? — поинтересовался Чака, в безразмерной утробе которого шаурма с заправки уже растворилась без остатка. Теперь он недвусмысленно присматривался к чучелу буйвола, голодно цыкая зубом.

— Ща в погреб схожу, — Митяй показал нам на кресла и диваны. — Располагайтесь пока. Камин не разжигайте, заметят. И шторы задвиньте поплотнее.

— Погреб? — Фриц зашевелил усами в предвкушении. — Винный, я надеюсь?

— Не без этого, — усмехнулся Митяй. — Принесу немного. Коньяк и виски вон в том шкафу. Не стесняйтесь, нас все равно повесят, если поймают. Так хоть умрем в хорошем настроении.

Минут через десять на ломберном столе, обтянутым зеленым сукном, стояли пыльные бутылки с выцветшими этикетками, и навалом лежали окорока и колбасы. Граф любил отдыхать опасно. У него здесь кабаньи и оленьи ляжки висели под потолком, как у средневекового герцога. Эстет, йопта. Любитель дикой природы.

— Митяй! Че за нах! — возмутились охотники. — Ты год изготовления у этого бухла видел? На хера ты просрочку голимую принес? Тут же богатый дом! Нормального бырла нет, что ли?

— Мужики, — сказал я, разглядывая бутылку. — Не хочу вас пугать, но это коллекционное галльское вино. Его вообще не пьют, им перед знакомыми хвастаются.