Таксист из Forbes 5 - Ник Тарасов

грамотно, в двух корпусах, не приклеивался, но и не терял. Профессионал. По М2 мы шли спокойно, Лера копалась в почте, я вёл и краем глаза следил за хвостом. Теперь хвост был свой, и от этого на душе было непривычно ровно.

У её офиса на Большой Полянке я притормозил у бордюра. Володя встал чуть сзади, вышел из машины. Я тоже вышел.

— Знакомьтесь, — сказала Лера, выбравшись на тротуар. — Гена. Владимир.

Мы пожали руки. Ладонь у Володи была сухая, жёсткая, хватка спокойная — без проверки на излом, без понтов. И интерфейс тут же выдал свой фейерверк. Ровный серо-стальной фон, плотный, без рваных краёв. Никакой бытовой суеты, никакого желания мне понравиться или, наоборот, показать, кто тут главный. Чистая профессиональная собранность. На языке — что-то вроде холодного чая, остывшего, но крепкого.

Ну что сказать. Повезло Лере с безопасником. С таким жить спокойнее.

— Наслышан, — сказал Володя.

— Взаимно.

— Координаты вашего ЧОПа Валерия Сергеевна десять минут назад скинула. Сегодня созвонюсь с их старшим.

— «Щит», старший — Костя. Положительный персонаж.

Володя кивнул. Лишних слов он по всей видимости не любил, это читалось без всякого интерфейса.

Лера приобняла меня, чмокнула в щёку и шепнула на ухо так, чтобы Володя не слышал:

— Мне было очень хорошо.

И упорхнула. Серое стеклянное крыльцо проглотило её, мелькнул подол платья — и всё.

Мы с Володей перекинулись ещё парой фраз. Я отдал ему прямой номер Кости, он записал в телефон. Договорились, что если что-то рядом с Лерой шевельнётся, он звонит мне напрямую, минуя её, чтобы лишний раз не пугать. Логично. Я бы сам так выстроил.

Потом сел в машину, достал телефон. Набрал Ройтмана.

— Герман Аркадьевич, доброе утро.

— Доброе, Геннадий. — Голос сухой, ровный, как всегда. — Слушаю.

— Я в Москве. Могу через час подъехать. Есть разговор, не телефонный.

Короткая пауза. Я представил, как он смотрит в ежедневник.

— Через час подойдёт. Кофе будет плохой, предупреждаю сразу.

— Я уже начинаю привыкать.

Он положил трубку первым. Я какое-время смотрел на телефон и вдруг вспомнил и набрал Романова.

— Геннадий. — В трубке был аэропортовый гул, объявления о посадке, чей-то детский плач. — Рад слышать.

— Дмитрий Андреевич, вы где?

— В аэропорту. Вылетаю с Питера. Часа через три буду в Москве, посадку еще не объявляли.

— А давайте я вас встречу. Заодно и пообщаемся, всё равно я в столице.

Снова пауза, но другая — не настороженная, а тёплая. Я даже без интерфейса её услышал.

— Был бы очень рад, — сказал он. — Шереметьево, терминал прилёта. Я выйду через обычный выход, не через бизнес.

— Найду. До встречи.

Я положил телефон в подстаканник, выехал с Полянки. До Ройтмана было минут сорок с учётом московских пробок. Я катил по набережной, смотрел на серую мартовскую Москву-реку и думал, что день будет длинный.

* * *

Кабинет у Ройтмана был всё такой же — узкий, заставленный папками, с видом на крыши и одинокий шпиль вдалеке. Кофе он сварил сам, в маленькой электрической турке, и не обманул — тот действительно был горький, как он и обещал. Я отпил, не поморщился. Бывало и хуже.

— Рассказывайте, — сказал Ройтман, садясь напротив. — Вы по телефону были собранный, а это у вас означает, что дело серьёзное.

Аура у него стояла индиго, глубокая, ровная, с чайным привкусом лимона на моём языке. Спокойный человек, который за тридцать лет практики видел всё.

Я рассказал. Без эмоций, по фактам, как он любит. Про Елену Дроздову, которая вышла на меня сама. Про гувернантку Светлану, двадцати трёх лет. Про то, что Дроздов сделал, пока жена была в Кисловодске. Про уволенную «за хищение» по сфабрикованным бумагам, про заявление в полицию, которое испарилось без следа. Про беременность. Про то, что Елена полтора года тайком снимает девочке квартиру, возит лекарства и продукты, и молчит, потому что боится мужа до серой мути.

Ройтман слушал, не перебивая. Кофе свой он отставил на середине рассказа, так и не допил. И вот тут интерфейс начал показывать мне интересное.

Индиго никуда не делось — но по нижнему краю, у самого основания, стало проступать другое. Не горячая ржаво-красная агрессия, нет. Что-то холоднее и плотнее. Тёмное и вязкое, медленно густеющее. Не вспышка — нарастание. Так застывает на морозе вода: сначала плёнка, потом лёд.

Он молчал, наверное, с минуту после того, как я закончил. Смотрел в окно, на шпиль.

— Знаете, Геннадий, — сказал он наконец, и голос у него был тише обычного. — Я тридцать с лишним лет в этой профессии. И я топил людей. Много. Иногда — заслуженно, иногда — потому что мне платили, и я честно отрабатывал гонорар, не задавая лишних вопросов. Я не святой и никогда им не был. В нашем деле святых нет, есть те, кто хорошо делает работу.

Он повернулся ко мне.

— Но у меня всегда было одно место, через которое я не переступал. Дети. И честь женщины. — Он произнёс это слово, «честь», без всякого пафоса, обыденно, как «дебет» или «кредит», и от этого оно прозвучало в десять раз весомее. — Можно отнять у человека деньги, бизнес, репутацию, свободу, да что угодно. Это всё наживное, всё восстановимо, я видел, как люди поднимались из пепла. Но есть вещи, которые не восстанавливаются. И ваш Дроздов влез именно туда.

Лёд в основании его ауры стал плотнее. Я смотрел и понимал, что происходит редкая штука. До этого разговора Дроздов был для Ройтмана работой. Клиентом наоборот, противником в процессе, фигурой на доске. А сейчас он переходил в другую категорию. В ту, где такие, как Дроздов, просто не должны оставаться безнаказанными. Не из мести — из какого-то внутреннего порядка вещей, который у этого сухого пожилого человека был выстроен крепче любого закона.

— Это не делает дело личным, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Личное в нашей работе — это яд, оно туманит расчёт. Я останусь холодным, обещаю. Но я доведу его до конца. — Он помолчал. — С особым удовольствием.

Я кивнул. Спорить тут было не с чем.

— С вашего позволения, — продолжил Ройтман, — я бы хотел сначала кое-что прояснить. По вашему рассказу выходит, что главная фигура — не Светлана. Светлана — жертва, но она в стороне, она боится и прячется, и это её право. А вот ваша Елена Викторовна — это уже другой разговор.

— Тут есть условие, — сказал я. — Жёсткое. Светлану не впутывать. Ни при каких обстоятельствах. Это первое, что Елена мне сказала, ещё в поле. Девочка и ребёнок — вне игры. Их