Ученик гоблина 4 - Марко Лис

и сейчас мы осуществляем надзор над теми, кто творит правосудие, — тень повернулась ко мне. — И говорить с нами дозволено лишь официальным представителям анклавов. Они могут, с нашего позволения, передать слова своих подопечных. Но раз уж благодаря тебе мы смогли выявить недоработки стражи, так и быть. Я даю такое дозволение Гвидо из людского анклава.

По тому, как колыхнулся силуэт надзирателя, я понял, что он уставился на человека в камзоле. Я тоже перевёл на него тяжёлый взгляд. Тот зябко поёжился под перекрёстным вниманием, раздражённо цыкнул и негромко произнёс:

— Мне нечего передать уважаемому надзору.

Вот же сволочь. Свернуть бы ему шею прямо сейчас.

— Значит, на этом всё, — незнакомец разочарованно хлопнул в ладоши и развернулся, намереваясь вернуться к своим.

— А если… — говорить всё ещё было тяжело, крысолюд бил магией очень умело, и грудь до сих пор горела огнём. — Если у меня здесь нет ни доверенного лица, ни представителя анклава? То что же… мне вовсе нельзя говорить? Я должен молча принять всё, что эти по своему желанию нафантазируют и назовут правосудием?

— А знаешь, — он остановился, — у меня сегодня хорошее настроение, поэтому я закрою глаза на повторное нарушение и даже снизойду до ответа.

— Ну ещё бы, — едва слышно хмыкнул за спиной Морвик.

— Наши правила, возможно, не идеальны, — продолжил надзиратель, покровительственно разведя руками. — Но от этого они не перестают быть законами Сольга, которые каждый обязан неукоснительно соблюдать. Что мы, собственно, и делаем. Ты кричишь, что судьи к тебе несправедливы. Но так ли это на самом деле с точки зрения закона?

— А разве нет? — процедил я сквозь зубы.

— Ты уже в курсе, что тебе запрещено открывать рот, но снова перебиваешь… — в голосе тени впервые прорезались ледяные нотки. — Если ещё раз попытаешься заговорить со мной напрямую, ты очень сильно об этом пожалеешь. Представитель твоего анклава отказался от слова. А значит, тебе остаётся только молчать и слушать.

Чёртов буквоед распинался добрые четверть часа. Из его высокопарной лекции я не прояснил для себя ровным счётом ничего, кроме одной паршивой истины, что пока судьи не совершают явных нарушений и формально соблюдают протоколы, надзирающие фракции пальцем не пошевелят.

— Уважаемый Морвик, — я медленно повернулся к крысолюду, стараясь не делать резких движений. — Кому я могу официально сообщить о вопиющем нарушении протокола текущего судебного заседания?

— Мне, — вместо надзирателя ответила тень и наконец решительно шагнула на свет.

Передо мной предстал двухметровый драконид. Его массивное тело было сплошь покрыто матовыми угольными чешуйками, и он разительно отличался от привычных ящеролюдов. Но самым пугающим в его облике была даже не челюсть, способная раскрываться на четыре части и увеличиваться в размерах почти вдвое, а глаза с безжизненными горизонтальными зрачками, точно у демонов из нижнего мира.

— Но учти, человек, — драконид лениво выставил перед собой массивную лапу, словно любуясь ею, и неспешно поиграл пальцами, демонстрируя внушительные обсидиановые когти. — Если это глупая уловка и ты попытаешься скормить мне очередную ложь. Или, что ещё хуже, это окажется банальной попыткой обойти запрет на разговор со мной, тогда в качестве наказания я лично и не торопясь нарежу твою правую руку по самый локоть. Ломтиками, толщиной аккурат с мизинец. Правила протокола позволяют мне подобное воспитательное внушение.

Мне грозила смерть, но угроза драконида почему-то пугала куда сильнее. Настолько жутким вблизи казалось это существо.

Я сделал глубокий вдох и начал говорить:

— Здесь нет моего доверенного лица. Это понятно, у меня нет никого в этом городе, а учителя стражники отыскать не смогли. Но разве мне не должны были предоставить представителя моего анклава?

Драконид плотоядно улыбнулся, и его страшная, разделенная на четыре лепестка челюсть разошлась в стороны.

Ещё один удар сердца, и моя правая рука уже намертво зажата в его чешуйчатой лапе. Я даже не успел заметить движение, которым он меня схватил, настолько этот монстр оказался чудовищно быстрым. Когти слегка вдавились в кожу, предвещая неминуемую боль.

— Представитель анклава в зале присутствует, — драконид, даже не глядя в сторону трибун, небрежно кивнул на Гвидо, пока сам деловито примерялся когтем, как удобнее отрезать мне первую фалангу пальца. — Просто он отказался говорить за тебя и от твоего имени. А это, как ни посмотри, совершенно разные вещи.

Я посмотрел на его коготь, поднял глаза в его безжизненные зрачки и с улыбкой спросил:

— Хотите поспорим?

Глава 12

— Пари? — тонкие горизонтальные зрачки драконида на миг расширились, почти полностью перечеркнув золотистые глазницы. — И что же ты предлагаешь, человек?

— Если я окажусь прав, то вы закроете свои… — договорить я не смог. Моя кисть затрещала, настолько сильно этот монстр сжал свою лапу. От неожиданной вспышки боли в глазах потемнело.

— Ты же не собираешься просить меня, Адаль Асим Кадха, пойти на уступки и нарушить закон, на страже которого я стою уже многие и многие годы? — вкрадчиво поинтересовался он, при этом явно наслаждаясь причинённой мне болью.

— Н-нет… — выдавил я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по лбу катится холодный пот. — Ес-сли окажусь п-прав… вы просто б-будете должны мне небольшое одолжение.

Боль исчезла столь же внезапно, как и появилась.

— Небольшую услугу? Это приемлемо, — сухо обронил он. — Но если ты проиграешь, то добровольно пойдёшь на ритуал Мирид Даирис. Без сопротивления и жалоб.

— Я не отказываюсь от условий, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно тверже, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. — Но всё же… что это за ритуал? В чём его суть?

Драконид снисходительно усмехнулся, обнажив ряд острых, как бритвы, зубов.

— Сейчас твоя жизнь почти ничего не стоит. Ты одной ногой уже практически стоишь в могиле. Поэтому в уплату долга я заберу то единственное, что ещё представляет хоть какую-то ценность — твою душу. Она послужит идеальным топливом для моей руны.

На последнем слове зрачки Адаль Асим Кадха вспыхнули зловещим ртутным отблеском, в котором мне почудилось отражение вечного кошмара, на который обречён утративший свою душу.

Нужно ли говорить, что вся моя былая уверенность увяла и обратилась в прах?

Она исчезла мгновенно, будто хрупкий цветок, вырванный ураганом из благодатной тени сада и брошенный умирать на раскалённый песок бескрайней пустыни. Одно