Песня скорпионов - Елена Анатольевна Прудникова

Местных палачей явно натаскивали специалисты Лиги. Согласно их теориям, когда пытаемый ничего не видит, он чувствует себя совершенно одиноким и беспомощным, и ему куда страшнее и больнее, чем с открытым лицом.

Сдёрнули мешок, облили висящего водой. Повернули лицом к Нишичу.

— Узнаёшь его?

— Да! Это он! Привозил президенту деньги… Платить наёмникам, расстреливающим народ… И ещё обещал доставить ему ядовитые газы…

Радо стиснул зубы. Только не терять лица! Если палачи почувствуют его страх, всё кончено.

— Я впервые вижу этого несчастного. Но, конечно, после того что вы с ним делаете, он признается даже в похищении памятника Омбунигве.

Снова удары. Как своих, не калечили, но три ребра всё же сломали, да и кровью мочился долго.

К счастью, уммаханцы толком не знали, о чём спрашивать. О присутствии Радое на борту «Майдигири» во время расстрела президентского дворца они и не думали. Поэтому всё закончилось быстро. Его перевели в больницу, подлечили и доставили под конвоем в министерство иностранных дел.

— Народный Союз протестует против вашего ареста, — коротенький, почти карлик, сотрудник пресс-службы министерства ещё не обтёрся в новом кресле и говорил, словно читая заранее подготовленный текст. — Мы не хотим ссориться с вашей страной. Вы свободны. Вам даётся два дня на то, чтобы покинуть Джалну. Распишитесь, что ознакомлены с постановлением о депортации.

Нишич прочёл бумагу и положил на стол.

— Прошу разрешить мне остаться.

Чиновничек удивился. Обычно люди, выпущенные из уммаханской тюрьмы, стремились удрать первым же рейсом — как можно скорее и всё равно куда. На смуглом личике полукровки появилось подозрение.

— Мы ваши враги. Зачем вам оставаться?

— У меня нет друзей и врагов. Я пишу о том, что вижу. Вы сказали, что не хотите ссориться с Народным Союзом. Если желаете, чтобы в Светлоградово узнали о вашей правде, лучше меня никого не найдете. У вас ведь есть своя правда, о которой вы хотите поведать?

Радое сумел убедить неопытного столоначальника, получил аккредитацию и увидел всё. Ходил по выгоревшим улицам экзепристских и альрамейских кварталов, где нестерпимо пахло разложением. Участвовал — естественно, только как журналист, в облавах на беспризорных детей, которых увозили в Уммахан. Девочек и самых красивых мальчиков — в публичные дома и гаремы. Прочих в закрытые военные школы, откуда выходили безжалостные псы с промытыми мозгами, готовые рвать любого по приказу хозяина и во имя возвращения Джалны. Сначала его терзали ночные кошмары, от которых спасал только выпитый перед сном стакан виньяка, потом привык.

Почти через год в убогой кофейне на окраине, где Нишич встречался со своими информаторами, по пути в сортир его случайно толкнул маленький, вдрызг пьяный человечек, чем-то похожий на чиновника, выписавшего ему аккредитацию. Долго цветисто извинялся, продолжил свой извилистый путь между обшарпанными столиками и парой тощих пегих псов, налетел на кого-то столь же ужравшегося…

И только журналист услышал втиснутый между витиеватых сетований на неловкость короткий выдох: «Передай Ираклису!» От уммаханцев стоило ждать любой пакости, поэтому Радо продолжил свой путь и лишь в вонючем нужнике (канализация до окраин так и не дошла) нащупал в бездонном кармане армейских штанов толстый конверт. На случай именно таких ситуаций между стеной и потолком имелась замечательная щель, куда письмо очень удобно легло.

Вернувшись в зал, он на входе увидел перед собой пистолетное дуло. Полицейские поставили всех к стенке, тщательно обыскали, а пьяницу и его соседа по столику утащили с собой, избив ногами и прикладами.

Неужели не провокация? Нишич целый час глотал отвратную бурду, дважды выходил покурить, дождался-таки информатора и уже потом, расплатившись и вторично посетив дыру над выгребной ямой, забрал послание. Кофейню он покинул, перемахнув через забор на заднем дворе, и поехал не домой, а в городок в окрестностях столицы, где как раз завтра утром открывали новый храм Джалны (так себе повод, но за неимением лучшего сойдёт, да и материал он сделает). И лишь там, в крохотном душном гостиничном номере, при свете керосиновой лампы, в компании неприветливых и голодных клопов, открыл конверт. Внутри оказались выдержки из агентурного дела на бывшего министра иностранных дел Джамхиры с выписками с банковских счётов его семьи. По всему видно: постарался один из уцелевших сотрудников Службы национальной безопасности.

Кое-что из записки Радое знал или, как минимум, предполагал. По дороге в небесный порт Ариэль рассказал ему, что решение Народного Союза послать эскадру передал президенту именно Пхунмилаво. Он же принёс телеграмму об её выходе из волчка и знал о времени и месте высадки десанта, причём Ндумо никому, кроме племянника, эту телеграмму не показывал. Однако флот Уммахана вышел на перехват, явно зная, когда и куда ему лететь. Значит, информацию им кто-то слил, и кто это был, если в кабинете находились только министр, президент и сам Ари?

Конечно, осведомителем мог оказаться и кто-то из военных, находившихся на связи с вендами. Или один из подчинённых министра — не сам же он бегал к радистам и расшифровывал сообщения. Но освобождение Пхунмилаво из тюрьмы под подписку о невыезде и успешный побег с Джалны выглядели чрезвычайно подозрительно — оккупанты гуманностью не страдали. Когда же Нишич прочёл о производстве в генералы полковника, который, «перейдя на сторону восставшего народа, открыл ему путь к убежищу тирана», подозрения переросли в уверенность. Предатель приходился беглецу всего лишь троюродным племянником, но со старшим родственником был чрезвычайно близок. Теперь же оказалось, что сам дядя близок не только с Уммаханом.

Вспыхнувшая из-за очередной задержки зарплаты стачка на медных рудниках, принадлежащих самому богатому олигарху Рангстаада Хендрику Гетердинку, в своё время наделала немало шума. Правительство Ндумо планировало после первых столкновений ввести на рудники войска и национализировать их, обвинив хозяев в нарушении трудового законодательства республики, на которое белые господа, как водится, плевать хотели. Ну а использовав конфликт как прецедент, повести наступление на другие иностранные компании.

Началось всё прекрасно: рабочие прекратили работу и заняли рудники. Однако ни массовых увольнений, ни попытки выбить забастовщиков силами охраны не последовало. Концерн Randstaad copper companie внезапно выплатил все долги по зарплате, а двое самых горячих лидеров стачки, бывших в курсе планов джамхирских властей, таинственно исчезли. Пхунмилаво присутствовал и на совещании у президента, когда принималось решение об операции, и на разбирательстве после провала. Там он очень старательно убеждал всех, что пропавшие сбежали с деньгами из забастовочного фонда. Ни доказать, ни опровергнуть его слова не удалось, но через считанные дни после провала операции счёт министерской супруги пополнился весьма существенно.

Не менее громкий скандал разгорелся после смерти самого молодого члена Совета