Погоня за судьбой - Ди

Наконец я переборола себя и подошла к краю. Марк предусмотрительно подхватил меня на руки и аккуратно спустил вниз, на твёрдый бело-лазоревый наст. Он был словно камень — я никогда не видела такого крепкого наста, который не трескался даже под весом прыгающего и скачущего на нём Марка.

— А вот, кажется, и твой дом, — донёсся из коммуникатора его негромкий голос. — Двести метров. Стоит себе преспокойно, как ни в чём не бывало.

Впереди вырисовывались тонкие обводы лежащей плашмя прямоугольной коробки одноэтажного домика, позади которой вырастали всё те же острые шипы нечеловеческой кардиограммы… «Нет, я всё-таки сделаю это — я ведь не зря проделала этот далёкий путь, не напрасно сражалась внутри себя, чтобы выйти на этот голубоватый снег. Я обязательно смогу…»

Я решительно направилась вперёд по слегка волнистому насту, а прямоугольник вырастал впереди бесконечно громадным кукольным домиком, нарисованным простым карандашом на невообразимом листе бумаги. С каждым импульсом эхолокатора на визоре проступали рёбра запертых окон, мельчайшие изгибы досок. Я шла, вытянув вперёд руку — и она наконец коснулась скрытой в молоке стены. Заиндевевшее дерево было похоже на стекло, оно будто бы тонко вибрировало под ладонью, отдаваясь неуловимым звоном по всей конструкции дома.

Крыльцо находилось с противоположной стороны, и я пошла вдоль стены, неслышно ведя закованными в бета-ткань механическими пальцами по её поверхности. Горизонтальная доска… Ещё одна… Опорная балка… Ладонь скользила по боку стеклянного домика, и я вдруг подумала: «Наверное, стоит хорошенько ударить по нему кулаком, и он треснет, рассыплется на мельчайшие искры и превратится в огромную гору блестящих осколков».

Завернув за угол, я ступила на нижнюю ступень крыльца — и наконец услышала звук. Едва слышный скрип — даже не скрип, а звенящее трепетание, мучительный стон готового взорваться от перенапряжения стеклянного сосуда, до краёв заполненного ледяным монолитом. Перенеся свой вес на ногу, я выжидающе напряглась. Ступень выдержала — и я шагнула на следующую. Одну за другой я преодолевала звенящие и гудящие ступени, и наконец оказалась у входной двери.

Эхолокатор показывал, что дом был полностью запечатан, все окна были наглухо задраены, а дверь — закрыта. Взявшись за ручку, я попыталась повернуть её. Тщетно — механизм промёрз намертво.

— Не открывается? — спросил дядя Ваня в коммуникаторе, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

— Нет, здесь всё замёрзло, остаётся только ломать.

— Аккуратнее там, не обвали себе на голову всю конструкцию, — напутствовал Марк.

Я включила кинетику и отошла на пару шагов. К звону досок примешался свист ультразвука, я хорошенько прицелилась и со всего размаху ударила ногой в замок. Скафандр помешал, удар получился косым и вполсилы, но дверь с оглушительным стеклянным звоном распахнулась внутрь, в темноту.

Кристаллики инея покрывали пол, стены, потолок — даже в блёклом и тусклом тумане они поблёскивали, вспыхивая редкими искрами.

Шаг.

Медленный, как во сне.

Под ногой — оглушительный, сухой хруст.

Не иней хрустит, а хрустит сама память, рассыпаясь в ледяную пыль.

Ещё шаг — и этот вселенский хруст заполняет всё: прошлое, настоящее, будущее…

Я шла, утопая в этом звуке, сквозь прихожую, мимо теней мебели, по коридору к слегка приоткрытой двери в родительскую спальню.

Сердце остановилось, скованное вечным льдом, и остался только этот звук — хруст инея, разлетающегося на мельчайшие атомы, на электроны и протоны, которые растираются намагниченными подошвами ботинок в кварки, которые дробятся на набор параметров, их описывающих, обращаясь в знаки, истираясь, превращаясь в пыль пыли, в ничто… Тёмный проём двери приближался, заполняя собой всю Вселенную, и последние шаги я делала, зажмурившись до боли в глазах…

Большая двуспальная кровать посреди комнаты… А поверх заправленной постели — полупрозрачное фарфоровое изваяние, скульптура из двух смёрзшихся тел. Мужчина в рубашке с коротким рукавом, в тёмных брюках, с часами на руке — при полном параде, — лежал на спине, а женщина в летнем платье, повернувшись на бок, прижалась к его плечу и положила руку ему на грудь. Лиц было не разобрать — они превратились в покрытые лазурными прожилками ледяные маски.

В ногах кровати, свернувшись в плотный клубок, лежала ещё одна скульптура — большая, кремового цвета, укрывшая хвостом кончик носа.

Чёрным шквалом на плечи обрушилась слабость, годы безвестия оборачивались неподъёмным грузом неизлечимой утраты и вдавливали меня под землю, в могильный холод. Слёзы потекли по щекам, солёные и горячие в этом ледяном аду. Я зажмурилась, инстинктивно рванув руку к лицу — и пальцы глухо, бессильно стукнули в непробиваемый визор. Не вытереть. Не уткнуться в ладони. Не ударить себя побольнее в висок, не перебить внутреннюю боль мехапротезом. Я была заперта в скафандре, как они — в этом льду…

В руке отца была карточка. Фотография. Я протянула руку, чтобы её коснуться, чтобы взять и рассмотреть — и она осыпалась от невесомого прикосновения. Вся. Сразу. В пыль расторгнутых нечеловеческим холодом молекул.

Я отшатнулась, и спина упёрлась в стену. Привалившись к ней, я бесшумно сползла вниз и улеглась на инистом покрывале, свернувшись калачиком. Подшлемник вымок. Я дрожала. Спрятаться было негде. Сердце заполняли стылые сугробы, а холодный ветер выметал надежду — ложную, едва теплившуюся все эти годы, то угасавшую, то загоравшуюся вновь. Но теперь — угасшую окончательно.

— Лиз, у тебя всё нормально? — участливо спросил Марк в коммуникаторе. — Ты плачешь… Всё-таки нашла…

— Подожди, Марк, не лезь, — протрещал дядя Ваня, и воцарилась мёртвая, ледяная тишина.

Теперь я всё знала. То, во что я отказывалась верить, стало очевидным. Точки расставлены, картина дополнена, мир изменился — и больше никогда не будет прежним…

«Как же невыносимо холодно… Нет даже сил снять шлем, чтобы в первый и последний раз вдохнуть этот остановившийся навсегда воздух… Остаться здесь, с ними — то, чего я так и не сделала тогда. Не услышала их голоса в последний раз, не обняла свою собаку… Но теперь я наконец смогу это сделать».

Неуклюже поднявшись на четвереньки, я подползла к кровати, стараясь не глядеть на застывшую на ней пару, безропотно отдавшую себя смерти. Страшно было смотреть на них… На них… Стылые буквы в голове ворочались, отбрыкивались, не желая выстраиваться в два простых, самых первых, фундаментальных и базовых слова — забытых и похороненных под грудой мёртвых демонов.

«Мама, папа…»

Всё так же глядя в пол, я аккуратно коснулась бледно-жёлтого изваяния — на ощупь Джей был совсем как камень. Я гладила ледяную собаку, сидя на полу