Погоня за судьбой - Ди

Экран вспыхнул голограммой апартаментов — идеальным, стерильным миром, где у каждой вещи было имя, статус и инструкция, а я замерла посреди этой белизны, чувствуя себя грязным пятном на снегу. Квартира Софи была образцово-показательной клеткой будущего — белые стены, мягкий свет, гигантская кровать, поглощавшая центр комнаты, как оазис в пустыне минимализма. Единственное окно смотрело не на улицу с её грязью и хаосом, а на холмы — на тщательно отфильтрованную, приглушённую реальность.

— Доложи статус, — сказала я, и голос прозвучал чуждо в этой тишине.

Искусственный интеллект затараторил безупречным, лишённым тембра голосом:

— Сегодня двадцать четвёртое января, тринадцать часов и три минуты. Погода ясная, без осадков, двадцать девять градусов тепла, ветер юго-восточный, четыре метра в секунду. Предыдущая активация: семнадцатое января, Изабелла Толедо. Статус энергоблока: полностью исправен. Статус солнечных батарей: полностью исправны. Статус водяного фильтра: полностью исправен, чист. Статус холодильника: полностью исправен, пуст. Список рекомендуемых ресторанов выведен на главный экран. Музыкальные рекомендации на основе предпочтений выведены в быстрый поиск…

Мир свёлся к списку параметров — это было успокаивающе и одновременно тошнотворно.

Я осмотрелась. Весь этот «последний писк» технологической моды — ультразвуковые шкафы, роботы-уборщики, молекулярные-принтеры — был замурован в стены, как постыдный секрет. На кухне меня встретил холодильник-монолит — биополимерный, сияющий фосфоресцирующим зелёным светом, пустой и гордый этим. Я ткнула в его упругий, студенистый бок, он подался, как живой, и тут же восстановил форму. Прямо как всё вокруг — воздействуй на него сколько угодно, он прогнётся и вернётся в исходное, безупречное состояние.

И тут, среди этого холодного совершенства, я увидела её — маленькую капсулу робота-теплицы. В ней цвели фиалки — настоящие, сине-голубые, пахнущие не антистатиком, а землёй и жизнью. Этакий архаичный, почти музейный экспонат посреди будущего.

Сердце сжалось от нелепой нежности — ведь это был единственный уголок в квартире, где технология служила не удобству, а красоте. Памяти. Памяти о другой Земле, о первых робких шагах к звёздам, когда люди ещё верили, что везут с собой частичку сада, а не просто набор био-пакетов для выживания.

Пирос с его первобытным ужасом, Москва с её усталой, потной борьбой за существование — всё это отступило, стало прошлым, а я вдруг оказалась в будущем, и оно оказалось тихим, удобным и бесконечно одиноким…

Я заказала еды, с судорожной тщательностью фильтруя всё, что было связано с насекомыми — после Пироса даже мысль об этом вызывала спазм. Пока ждала, полезла в сеть.

Городок оказался тихой заводью у края мира. Внизу, у берега царил курортный Вавилон, шумящий симулякром счастья, а выше, на плато за горой, кипел мозг местной вселенной — штаб Космофлота. Теперь был понятен и рёв двигателей, и зелёные мундиры военной полиции. Я оказалась не просто в убежище — я забралась в самое логово системы, в её уютную, вылизанную гостиную.

А всё вокруг было странной формой забвения. Жизнь здесь текла, как сироп — медленно, сладко, липко, ну а флот — некогда остриё копья человечества — превратился в гигантскую бюрократическую машину по перемалыванию бюджетов. Его герои теперь не штурмовали неизведанные миры, а пробивались в кабинеты с видом на море. Мечта целого поколения свелась к жалованью, престижу и безопасной карьере на тёплом берегу…

Я сидела в белой комнате, слушала тишину и думала о том, что нас погубит не чёрная сфера и не «Интегра». Нас погубит вот это. Это уютное, благоустроенное вымирание. Это будущее, которое подмяло под себя прошлое и так прекрасно обустроилось на его теле…

Кофе был идеальным — горячим, горьким, душистым, настоящим. Я вынесла чашку на балкон и погрузилась в кресло, будто в тёплую ванну, в это плетёное убежище. Внизу расстилалась степь — пожухлая, бугристая, усыпанная колючими кустами и приземистыми соснами-зонтиками, а горы на горизонте казались нарисованными — слишком синими, слишком чистыми. Слишком… мирными.

Идиллию рвал только далёкий, но непрекращающийся рёв. Не птицы, не ветер — здесь правил рёв звездолётов, поднимающихся с плато. Звук был фоном, звукорядом этого рая — как тиканье часов в тихой комнате, которое сначала не замечаешь, а потом оно сводит с ума…

— Ваш заказ прибыл, — внезапно разрезала тишину Жозефина, и я вздрогнула, чуть не расплескав кофе. — Дрон ожидает у фасада. Перенаправить на балкон?

— Да, пожалуйста, — буркнула я, приходя в себя.

Он появился резко. Просто возник в воздухе, жужжа, как разъярённый шершень — механическая собака с бумажным пакетом в зубах. Завис, точно оценивая обстановку, потом неуклюже вплыл под козырёк и разжал манипулятор. Пакет с глухим шлепком рухнул на плитку пола, а дрон, выполнив миссию, развернулся и растворился в знойном мареве.

Я смотрела на валяющийся на полу пакет. «Великолепно, блин. Апофеоз цивилизации. Алмазная точность доставки и финальный аккорд — удар об пол. А если бы я заказала что-нибудь в стеклянной таре?»

Впрочем, было грешно жаловаться. Человечество тысячелетиями мечтало об этом — чтобы еда сама прилетала к его порогу, чтобы руки были свободны для великого — для искусства, науки и самопознания. А в итоге… В итоге мы освободили руки и продали душу. Прогресс не сделал нас сверхлюдьми — он сделал нас клиентами, потребителями удобства, запертыми в комфортабельных клетках.

Человеческое существо не взрослеет в настоящего человека без постоянных усилий, без ежеминутного преодоления себя самого. Оно усыхает, оно начинает скучать, ну а скука — самая плодородная почва для идиотии. Для рибблинга, для бессмысленных вспышек в соцсетях, для плюшевых вишен, бросающихся под колёса, для гикающей обезьяны, у которой в голове щёлкает весёлый метроном — тик-ток, тик-ток. Наверное, недаром говорят, что скука — это состояние ума…

Я подняла пакет, и пальцы мехапротеза ощутили прохладу продуктов. Холодильник с мягким урчанием принял добычу, проглотил её в свою студенистую утробу. Я не стала вызывать кухонного робота, чтобы приготовил еды. Вместо этого взяла нож — простой, холодный, без всяких чипов, и нарезала хлеб, сыр и колбасу. Я делала это медленно, почти ритуально — и каждое движение было тихим бунтом. «Я ещё могу это», — думала я. — «Я ещё человек, а не приложение к интерфейсу».

Вернувшись на балкон, я закрыла глаза. Ветерок обнимал лицо, кофе пах, как тёплое обещание, и внезапно, как вспышка, пришла мысль:

«Я уже и не помню, когда просто сидела и смотрела на горы… А что, если это оно?»

Что, если этот мир — не приговор сам себе,