Погоня за судьбой - Ди

Мне уже не хотелось никуда идти, во мне поселилась опасная, сладкая усталость. Готовность сдаться. Остаться.

Не хватало только одного. Одного живого, тёплого доказательства того, что якорь мой зацепится не за пустоту. Того, что в этом прекрасном, мёртвом раю может быть жизнь.

«Софи».

Я мысленно произнесла это имя, и оно обожгло, как глоток крепкого спиртного — не имя, но почти спасательный круг. Единственная нить, связывающая меня с чем-то настоящим в этом мире пластика и алгоритмов.

«Моей. Моей надежды. Моей…»

Я боялась договорить даже про себя, потому что знала — стоит признать это вслух, последний мост сгорит, и сбежать будет уже невозможно. Словно отдать кому-то последний патрон в осаждённой крепости и надеяться, что он не прилетит тебе в спину…

Как по волшебству, из дверного проёма раздался мягкий голос Жозефины, адресованный не мне:

— Добро пожаловать домой, София. Чем могу быть полезна?

— Привет, Жози, — потухшим голосом ответила та. — Включи шестую симфонию, «Пасторальную». Лиза здесь?

Заиграла классическая музыка — вся состоящая из лугов и ясного неба. Она лилась чуждым фоном к моему внутреннему противоречивому шторму, и это было сродни насмешке.

— Ваша гостья проводит время на балконе.

Я поднялась из плетёного кресла и вышла в комнату. Софи появилась в проёме, возникла, словно призрак — лицо её, размытое слезами, казалось фарфоровой маской с трещинами. Она сбросила обувь, и этот простой, бытовой жест был полон такого обречённого доверия, что у меня перехватило дыхание. Я стиснула её в объятиях — будто желая удержать на плаву. Или… чтобы самой за что-то ухватиться.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Папа… — Она всхлипнула, будто беззащитная маленькая девочка — и это было страшнее истерики. — Он сильно расстроился из-за того, что я ушла с «Фидеса»… Расстроился — это ещё мягко сказано. Он назвал меня самым большим разочарованием в своей жизни… после брата…

Я почувствовала, как что-то в моей груди закостеневает, превращается в щит. «Забери её боль. Стань для неё крепостью». Прижавшись к ней всем телом, я ласково, насколько смогла, выдавила из себя:

— Всё наладится. Он погорячился, скоро остынет и поймёт, что был не прав.

Нутро же моё кричало, что ничего уже не наладится — ведь она теперь рядом со мной. С фактором хаоса.

— Вряд ли, — прошептала она, и её тело обмякло в моих руках, став беспомощным, а взгляд её огромных карих глаз блуждал по моему лицу. — Но сейчас… сейчас это всё неважно, моя хорошая. Потому что ты здесь…

И она потянула меня за собой — к кровати, как к обрыву.

Я боялась этого — и одновременно желала этого всей душой. Матрас прогнулся, будто принимая в себя не человека, а полую статую из плоти и биотитана. Солгать о нездоровье, встать и уйти — всё это требовало усилий, а вот лежать было легко. Лежать рядом с ней было тяжелее, чем лгать, но легче, чем сопротивляться.

София прижалась щекой к моей. Кожа её была влажной от слёз истощения, от того, что сил больше не было, но в её тяжёлом дыхании было что-то чудовищно живое — и после месяцев пустоты внутри меня, после тишины, где голосами обладали лишь призраки, её всхлипы казались оглушительно громкой, невыносимо реальной музыкой. И я зажмурилась — от боли, с которой это живое тепло входило в моё ледяное пространство.

— Папа прав, — выдохнула она, и слова её полетели по комнате, словно пепел на ветру. — Я всё сломала. Но когда я здесь… Когда я здесь, рядом с тобой, мне всё равно.

Рука её скользнула под край футболки, заставляя каждый мускул сжаться в пружину, будто по коже провели лезвием — оставляя след, почти порез. Мышечный рефлекс, как перед ударом, которого не видишь, но уже ждёшь всем телом. Прикосновение было не желанным — оно было неизбежным.

Её губы коснулись моей шеи. Этот поцелуй казался печатью, клеймом о собственности, выжженной поверх отчаяния. Её язык скользнул по моей коже — то ли с голодом, то ли с беззвучной мольбой.

Она не просто прижималась — она вдавливалась в меня, а её пальцы не ласкали, а цеплялись за мои плечи, за рёбра, за всё, что могли нащупать — как тонущий цепляется за спасителя, утягивая его под воду. Этим движением, этим почти паническим продавливанием она беззвучно кричала: сотри меня, замени собой, стань моим забвением.

И я не отталкивала её — не могла. Я просто перестала держать оборону. Её тело, её плоть и голод уже сказали всё, что мой разум не был готов услышать.

— Лиза… — её шёпот обжёг ухо. — Я чувствую, как ты отдаляешься. Но разреши… разреши мне… хотя бы на минуту… перестать быть собой…

«А кем ты станешь?» — завыло во мне. — «Призраком в моих руках? И кем буду я? Кем ты меня видишь? Панацеей для твоей души? Но я же не спасение, Софи, я ходячий труп… Ты ищешь жизни в трупе. И я позволю тебе, потому что трупу уже нечего терять…»

Когда её губы вновь коснулись моего горла, по спине побежали мурашки — древний, животный сигнал о том, что замок щёлкнул, кто-то вошёл в мой личный ад без моего разрешения, а я… просто наблюдаю. Моя рука, безжизненный мехапротез, медленно, будто против воли, поднялась и легла ей на спину. Это всё, на что я была способна.

Она обняла меня, и время остановилось — лишь её частое, сбивчивое дыхание отмеряло секунды. Я целовала её слёзы, слизывала её пот — не из нежности, а из отчаяния, пытаясь своим ядом нейтрализовать тот, что струился по её венам.

Мы занимались любовью, словно хоронили друг в друге всё, что в нас ещё могло чувствовать боль. Каждое чудовищно ласковое прикосновение было попыткой залатать дыру в собственной душе чужим телом, и в этой тихой, отчаянной борьбе двух утопающих родилось что-то страшное и прекрасное.

Нет, не любовь.

Это был договор о совместном падении…

Когда всё было кончено, её тело содрогнулось и обмякло, а глухой, подавленный стон растворился в жаркой комнате. Дыхание наконец выровнялось, став глубоким и умиротворённым. Я лежала, глядя в потолок, и в голове крутилась одна-единственная, простая, ужасная мысль: «Это случилось. Я впустила её. И теперь она обречена… как и я — потому что теперь мне есть что терять…»

* * *

Вечер наступал медленно, нехотя.