Сакура в его ладонях - Ника Летта

— Весна, — сказала она, лепесток в её ладони дрогнул.

После того утра река продолжала течь, как и прежде. По крайней мере, так казалось тем, кто приходил к ней за водой, стирал на плоских камнях бельё, бросал в течение рисовые зёрна, лепестки и тихие просьбы.

Но в самой глубине что-то изменилось.

Там, где раньше было только течение, появилось ожидание. Едва заметный поворот воды в сторону берега, где маленькая девочка однажды сидела босыми пятками на мху и держала в кулаке лепесток сакуры.

Она стала приходить чаще. Сначала — тайком, когда взрослые были заняты домом, рисом, разговорами и всем тем, что казалось им важным. Садилась у самой воды, будто возвращалась к старому другу.

Иногда приносила маленькие вещи: недоеденную рисовую лепёшку, красную нить, деревянную куклу без лица.

Однажды долго объясняла воде, что лица рисуют только тем, кто уже знает, кем хочет стать.

Вода слушала. Точнее, слушало то, что жило в воде. Оно всё ещё не имело имени и не отделяло себя от реки полностью. Но теперь, когда девочка уходила, течение у берега становилось замедлялось, словно боялось пропустить звук её шагов на следующий день.

Однажды она пришла с заплаканным лицом. Села на берегу, прижала колени к груди и долго смотрела в воду, не говоря ни слова. На щеке блестела царапина, на запястье остался след от грубой хватки.

Вода у берега потемнела, совсем немного. Девочка опустила ладонь в реку, и течение обняло её пальцы прохладой.

— Я не плачу, — сказала она воде.

Река поверила ей не больше, чем верят облака птицам, обещающим не улетать.

На следующий день мальчик, который толкнул её у рисового склада, поскользнулся на сухой дороге и упал прямо в корзину с рыбой. Все смеялись до вечера. Девочка тоже смеялась — тихо, прикрывая рот рукавом.

Вода в реке в тот день была особенно прозрачной.

Шли годы, девочка вытянулась, стала тонкой и задумчивой. Иногда на берег приходили другие девушки, но быстро уставали от тишины и убегали обратно к домам. Она оставалась. Сидела у воды, читала вслух старые стихи, ругалась шёпотом, если узел на поясе выходил кривым, и приносила реке маленькие благодарности: белый цветок, кусочек сладкой фасоли, ленту, выцветшую от солнца.

Она не знала, кому благодарна. Может быть, духу реки или счастливому случаю, может быть, самой весне. А река принимала всё, ведь в каждом её жесте было тепло, и оно почему-то оставалось в воде дольше, чем солнечный свет.

Так проходили её дни. Если она теряла дорогу в тумане, туман расступался там, где под ногами была тропа. Когда у неё выпадала шпилька, течение прибивало её к берегу прежде, чем та исчезала.

Порой ночью над деревней поднимался сильный дождь, вода уходила в старое русло и не трогала дом, где она спала. И чем старше становилась девочка, тем яснее в глубине реки рождалось странное чувство.

Однажды вечером, когда сакура у берега осыпалась особенно долго, девушка заснула прямо на траве, положив голову на сложенные руки. Её дыхание было ровным, на ресницы сел лепесток, но она не проснулась.

Река смотрела на неё, солнце опускалось за холм, и на воде появлялись золотые полосы. Впервые за долгие годы течение у берега остановилось почти полностью.

И тогда то, что жило в глубине, решило: оно будет рядом. Пока она смеётся, плачет, растёт или стареет.

Даже если однажды она исчезнет из этого мира так же тихо, как появилась на берегу. А если после этого она вернётся снова — в другом теле, времени, с другим именем и другими глазами, — оно найдёт её.

В тот вечер девушка проснулась от лёгкого прикосновения прохлады к щеке. Она села, оглянулась, но рядом никого не было. Только река, сакура и один лепесток, который кружился у её ладони и почему-то никак не хотел уплывать.

Токио 2020 год

После того как мы с Юто разошлись у лифта, я ещё несколько секунд стояла перед своей дверью и смотрела на ключи в руке так, будто они могли подсказать, как правильно войти домой с лицом человека, у которого за один вечер умерли отношения, достоинство и способность узнавать соседей.

Ключ, конечно, ничего не подсказал.

Я открыла дверь как можно тише, в надежде проскользнуть в комнату незамеченной, переодеться и лечь под одеяло до следующей эпохи. Но у русских матерей, как выяснилось, слух не хуже, чем у сторожевых собак, а интуиция — как у следователя на пенсии.

— Акико? — донеслось из кухни.

Одного моего имени хватило, чтобы я поняла: меня уже раскрыли.

— Мам, я устала, — сказала я, снимая мокрые туфли.

Она вышла почти сразу, с кухонным полотенцем в руках. На ней был старый мягкий свитер, волосы собраны на затылке, а взгляд такой, каким русские женщины умеют за секунду проверить температуру, семейное положение и уровень катастрофы в душе.

Ничего не спрашивая мама подошла, сняла с моих плеч промокший кардиган и осторожно провела пальцами по моим волосам.

— Глаза красные, — сказала она.

— Дождь.

Она посмотрела на окно, по которому лениво стекали капли.

— Угу. В Токио сегодня очень талантливый дождь. Прямо в глаза попадает. — я попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышло что-то жалкое. — Чай будешь? — невозмутимо спросила она меня, демонстративно отвернув лицо к кухне, но все так же придерживая за предплечья.

— Мам, я не хочу.

— Я не спрашивала.

Через несколько минут я уже сидела за кухонным столом в сухой футболке, с полотенцем на голове и чашкой горячего чая перед собой. В чай мама положила лимон, мёд и, кажется, всю свою сдержанную ярость к человечеству.

Я долго смотрела на кружку, пока пар переставал щипать лицо. Говорить не хотелось. Если сказать вслух, всё станет настоящим. Измена. Маю. Его родители. Это противное, ровное: «Ты понимаешь, семье нужна жена из нашего круга».

Мама села напротив и не торопила. Это у неё было редкое и опасное умение — молчать так, что рядом с ней всё равно хотелось признаться.

— Он изменил мне, — сказала я наконец. — С Маю. Они женятся. Его родители хотят… правильную жену. Японку. Без русской мамы в семейной анкете.

Я не хотела, чтобы это прозвучало как упрек, но все равно мне было обидно и за себя и за маму.

— Ну