Сакура в его ладонях - Ника Летта

Я уставилась в чай и всё-таки расплакалась, устало и некрасиво, с судорожным вдохом и ненавистью к себе за то, что всё ещё больно. Мама сразу оказалась рядом. Обняла меня за плечи, прижала к своему свитеру и стала гладить по голове так, как гладила в детстве, когда я падала во дворе и пыталась доказать, что совсем не плачу.

— Моя девочка, — тихо сказала она. — Ты не неправильная. Просто кто-то слишком маленький пытался измерить тебя своей линейкой.

Я вцепилась в её рукав и некоторое время молчала. От мамы пахло ванилью, стиральным порошком и домом. В этом запахе как всегда было тепло, в котором можно было наконец развалиться на части.

Когда я немного успокоилась, мама осторожно убрала полотенце с моей головы и вдруг прищурилась.

— А это что?

— Что?

— На щеке. Серый ворс.

Я машинально потёрла лицо. Вообще, иметь чуткую и любящую маму замечательно. Можно прийти к ней в любом состоянии, разреветься, уткнуться носом в плечо и знать, что тебя соберут обратно. Есть только один недостаток: от её внимания не ускользает вообще ничего. Особенно то, что очень хотелось бы оставить без внимания.

— Ничего.

— Акико.

Вот это её «Акико» всегда значило: сопротивление бесполезно, говори пока добровольно.

— Это… Юто.

Мама замерла, а потом её лицо неожиданно посветлело.

Глава 3. Молиться — но не реке, а ей.

— Юто из восемьсот четвёртой?

— Да. — односложно бросила.

Про себя молясь только бы мама сейчас не решила освежить мою память. Я и без того прекрасно помнила, как в двенадцать лет бегала за шестнадцатилетним Юто после каждой полученной конфеты и на полном серьёзе предлагала взять меня в жёны. Некоторые страницы детства лучше не перечитывать. Особенно вслух.

— Вернулся из Америки. Шесть лет где-то там учился и, видимо, случайно превратился из колобка в человека с опасными скулами.

Мама прикрыла рот ладонью, но я всё равно заметила улыбку.

Ну всё. Вспомнила.

— Он был хорошим колобком.

— Мам, пожалуйста.

— Что «пожалуйста»? Я помню, как он носил тебе конфеты. И как дул на твои колени, когда ты разбилась у качелей. Сидел такой серьёзный, будто от его дыхания зависела судьба мира.

Я хотела сказать что-нибудь язвительное, но слова застряли. Перед глазами снова возник Юто у подъезда: высокий, мокрый, с тихой улыбкой. И то, как он по-детски подул в сторону моего сердца, будто боль и правда можно было спугнуть.

Мама заметила, как я замолчала.

— Он тебя проводил? — и сделала как всегда не верный вывод.

— Не совсем. Мы просто ехали в одном автобусе. А потом он шёл домой. А я решила, что он меня преследует.

— Логично, — кивнула мама. — В тяжёлый день даже сосед может выглядеть как маньяк.

Я закрыла лицо ладонями. Материнская любовь она такая. Ещё совсем недавно обнимала меня так, словно боялась больше никогда не увидеть, а теперь с удовольствием припоминала мой позор. И ни капли жалости к родной дочери. Какая вопиющая несправедливость.

— Не напоминай.

Она тихо рассмеялась. Ей-то смешно. А мне с этим человеком ещё здороваться при встрече. Мама пододвинула ко мне тарелку с блинами, которые каким-то образом уже стояли на столе. Русские матери умели материализовать еду из тревоги.

— Ешь. После предательства надо есть тёплое.

— Я не голодна.

— Тогда держи в руках. Блины тоже умеют поддерживать.

Я взяла один, просто чтобы она не смотрела на меня так заботливо. От этой заботы хотелось снова плакать.

Мама накрыла мою ладонь своей.

— Акико, после человека, рядом с которым ты чувствовала себя недостаточной, не бойся того, рядом с кем тебе вдруг станет спокойно. Это не слабость. Это организм вспоминает норму.

Я едва не шмыгнула носом и вовремя прикусила губу. Вот что за жизнь, ещё немного материнской мудрости — и можно снова доставать салфетки. Видимо, на сегодня лимит слёз никто устанавливать не собирался.

За стеной мягко стукнула дверь лифта. Возможно, Юто уже вернулся к себе, снимал мокрое худи и видел пятно от моей туши на плече.

Надеюсь, выводы из этого пятна он сделает правильные. А то ещё решит, что стоило один раз обнять меня и погладить по голове — и я снова готова радостно бегать за ним хвостиком. Нет уж. Благодарность благодарностью, а остатки собственного достоинства у меня пока имелись.

Я мученески вздохнула.

— Если он завтра покажет тебе худи, скажи, что это был дождь.

Мама улыбнулась.

— Конечно. Очень местный дождь. Только по Юто.

Япония, 1807 год

После её первой смерти река долго не знала, как течь дальше. Люди говорили, что она прожила тихую жизнь и умерла легко — во сне, под конец весны, когда сакура почти осыпалась, а воздух был полон белых лепестков, похожих на незаконченные письма.

Затем однажды в маленькой деревушке за холмом, где тонкий ручей сбегал между рисовыми полями и впадал в чужую речку, родилась девочка.

Мидзучи почувствовал её рождение и хотел последовать за зовом. Но река держала его, как держит дом, где прожито слишком много лет. И то, что прежде было привязанностью, стало чем-то настойчивее.

Он покинул глубокие камни, старую иву и берег, где лепестки знали её первое имя. Дождями, ручьями, подземной влагой он перебрался туда, где новая девочка впервые открыла глаза.

И тогда его заметили.

Не люди, они видели только дождь на крышах, туман над полями и воду, неожиданно выступившую из земли после засухи. И давали всему понятные имена: погода, случайность, дурная примета, благословение.

Но за человеческим миром шевелился другой.

Сначала его заметили кодама. В тот вечер, когда вода без русла прошла под землёй, листья на старых деревьях дрогнули без ветра.

— Водяной ушёл, — прошептал один.

— Из своего места? — удивился другой.

— За человеком, — сказал третий.

Ночью его путь пересекла кицунэ.

Она сидела на каменной ограде у заброшенного святилища. В человеческом облике она казалась юной женщиной с тёмными волосами и слишком внимательной улыбкой, но за её спиной в тени лежали хвосты — один, второй, третий.

— Как далеко от дома, мидзучи, — сказала она, когда под камнями прошла влага.

Он не ответил. Тогда он ещё не любил слова, они