Сакура в его ладонях - Ника Летта

Кицунэ наклонила голову.

— Неужели река наскучила? Или ты впервые нашёл что-то, что течёт быстрее воды?

Под землёй вода на мгновение остановилась, Кицунэ улыбнулась так, будто услышала ответ.

— Ах, человек. Конечно.

Она не стала его останавливать. Лисы редко удерживают тех, кто сам идёт в ловушку. Им интереснее смотреть, как ловушка закрывается.

Во второй жизни её звали Мэй, она не помнила его, только останавливалась у ручья и хмурилась, будто пыталась вспомнить сон, растаявший до пробуждения.

Мидзучи не показывался. Он уже понял: людям страшно, когда чудо подходит слишком близко. Поэтому снова стал её удачей.

Когда у Мэй в год голода заболел её младший брат, у порога их дома забил тонкий ключ — чистый и холодный, хотя земля вокруг давно высохла.

В деревне это заметили. Сначала старухи говорили, что девочке благоволит местный ками. Потом мальчишки зашептались, будто у ручья живёт дух, который любит сладкую фасоль: Мэй иногда оставляла у воды маленькие лепёшки, и к утру они исчезали.

На самом деле сладкую фасоль уносила кицунэ. Она появлялась редко, обычно на закате, когда рисовые поля становились золотыми, а вода между ними отражала небо так точно, будто мир перевернули.

— Ты балуешь её, — говорила она, сидя на берегу и лениво облизывая пальцы от сладкой пасты.

В ручье расходилась рябь.

— Не спорь. Я видела туман, мост и родник. Ещё немного — и люди начнут молиться не реке, а ей. Раз уж ты всё равно рядом, почему бы не подойти ближе?

Мидзучи не отвечал. Ему нравилось, когда Мэй смеялась и когда возвращалась домой живой.

Если это называлось баловать — пусть. А подойти ближе… об этом он подумает позже.

Но Мэй выросла и полюбила простого человека — из тех, кого не провожают поклонами и чьё имя не записывают в семейных свитках.

У него были тёплые руки, пахнущие деревом, соломой и дождём, и усталый смех, от которого тревога в доме становилась тише. Он латал крыши, чинил ставни, всё время забывал, где оставил свою кисэру, и смеялся так, будто даже в плохой день можно было найти что-то хорошее.

Мидзучи мог отвести от неё туман, поднять воду, найти потерянное, спасти её брата от жажды и болезни. Но он не мог сделать самого простого: постучать в дверь, назвать её по имени, коснуться её руки при людях.

Он долго смотрел на них из воды и впервые почувствовал пустоту, похожую на омут после дождя.

Кицунэ тогда пришла, села у ручья и молчала, глядя, как молодые супруги идут по дороге. Мэй несла корзину, её муж — связку хвороста. Их плечи иногда касались друг друга, будто случайно, но они оба каждый раз улыбались.

— Теперь понял? — спросила кицунэ.

Вода была неподвижна.

— Люди выбирают тех, кто может войти в дом через дверь, а не через дождь.

Мидзучи не рассердился. Он тогда ещё не умел сердиться на правду. И не отнял у неё счастье. Вода не должна забирать то, что сама когда-то спасла.

Во второй жизни Мэй умерла молодой.

У открытой двери, когда летний воздух густел от цикад и спелого риса. Мидзучи был рядом — не в комнате, потому что ему всё ещё не хватало формы, чтобы войти, но в кувшине у её постели дрогнула вода, и влажный ветер коснулся её лба.

У порога стояла Юки-онна. Никто из людей её не видел. Странно было бы увидеть снежную женщину посреди тёплого лета. Она пришла посмотреть на водяного, сплетни о котором распространились уже на весь мир.

Её белые волосы не шевелились. Лицо было спокойно, как замёрзшее озеро.

— Ты слишком близко, — сказала она мидзучи.

Кувшин у постели едва слышно звякнул.

— Я тоже однажды думала, что могу только смотреть. Потом человек улыбнулся мне, назвал меня прекрасной, а затем умер.

Она посмотрела на женщину, лежащую у двери.

— Люди всегда умирают раньше, чем мы успеваем понять, зачем пришли.

Тогда мидзучи испугался, по-настоящему. Что если в следующий раз она может родиться далеко. Там, куда не дотянется его ручей, река, или дождь, знающий его имя. Она могла уйти в другой город или открыть глаза в мире, где он не услышит её первого вдоха.

Юки-онна тихо повернула голову.

— Не делай этого.

Он уже знал, о чём она говорит.

За её плечом, в углу, где тень была гуще обычного, появился синигами. Он был не страшен, как рассказывают детям у очага. Скорее устал. Спокоен. Сдержан, как тот, кто видел слишком много последних вдохов, чтобы торопить хотя бы один.

— Её путь не твой, — сказал он.

Но мидзучи впервые не послушал ни холод, ни смерть.

Прежде чем дыхание Мэй оборвалось, он сделал то, чего не делал никогда. Лишь коснулся её — крошечной каплей воды, прозрачной и лёгкой, как роса на лепестке сакуры. Такой малой, что её не заметила бы даже сама смерть.

Капля не должна была менять её путь или вести к нему против воли. Только звучать, чтобы, если она снова появится в мире, вода узнала её раньше, чем судьба успеет спрятать.

Вот и всё, так он думал.

Но закон был прост: душа человека принадлежит только себе и никому не дозволено оставлять на ней свой след.

Даже самый нежный знак остаётся знаком, а капля может стать цепью. А любовь, если боится потери больше, чем уважает свободу, начинает говорить голосом проклятия.

Юки-онна отвернулась. А за окном кицунэ улыбнулась так, будто где-то далеко треснул первый лёд.

— Вот и началась история, — прошептала она.

Глава 4. Я только что рассталась. Имейте совесть.

Токио 2020

— Я разговаривала с соседями. — на следующий день, сообщила мама — Сегодня придут Такахаси-сан. Юто вернулся, надо нормально поздороваться.

А к семи вечера квартира пахла бульоном, грибами, соевым соусом и маминым волнением. Она дважды поправила скатерть, трижды спросила, не слишком ли я бледная, и один раз попыталась накрасить мне губы «просто чуть-чуть, чтобы не выглядела как жертва кораблекрушения».

— Мам, я не на свидание.

И хотелось бы, чтобы Юто тоже об этом догадался. После недоразумения в прошлом, и моей просьбы у подьезда, объяснять, что это мама старалась исключительно из лучших побуждений, будет бессмысленно.

— Конечно нет, — сказала она и достала красивые чашки. — Просто ужин.

Когда прозвенел звонок, моё сердце повело себя глупо. То есть