Рассвет русского царства. Книга 5 - Тимофей Грехов

И честно, я себя немного ругал за то, что не подумал об этом раньше… ведь Юрьев день неумолимо приближался.

* * *

И вот он настал.

Люди потянулись вереницей: телеги, гружённые скарбом, пешие с котомками, дети, замотанные в платки по самые глаза.

Благо, дорога ко мне вела всего одна, зажатая между лесом и рекой. Там, на заставе, я и устроил свой «фильтрационный лагерь».

И как бы мне не хотелось помочь всем и каждому, но приходилось быть циником. Жёстким, расчётливым циником, отсеивающим человеческий материал.

Первые два дня не порадовали вовсе. Шли в основном те, кому терять было нечего. Голодранцы, пьянчуги, вдовы с кучей детей, но без сыновей-кормильцев. Честно, сердце сжималось, но я стоял на своём.

Из всего потока я дал разрешение на проход всего одной семье.

Три здоровых, крепких мужика, отец и два сына, две бабы и пятеро детей. Но зацепило меня не количество рабочих рук, а заработок одного из сыновей.

— Бортничеством занимаюсь, господин, — угрюмо буркнул парень, переминаясь с ноги на ногу.

У меня были знания о том, как делать рамочные улья, как переселять пчелиные семьи, но руки до этого просто не доходили. А ходить по лесу, задирая голову и выслеживая дикие борти, увольте, времени нет.

— Пропустить, — кивнул я дружинникам, после чего повернулся к главе семейства. — Припасов, я так понимаю, почти не осталось?

— Всё так, господин, — опустил он глаза.

— Будете у меня работать за еду и деньгу малую. Лес валить, дрова рубить, а по весне землю дам. Всё понял?

— Спаси Христос, барин! — поклонился отец семейства в пояс. После чего они медленно последовали вслед за дружинником, который им показывал дорогу в сторону амбаров.

Но настоящий «улов» пошёл на третий день. Семнадцать семей. И каких!

Особенно выделялась одна процессия. Крепкие телеги, не скрипящие на каждом ухабе, лошади сытые, а главное, стадо! Больше двадцати голов скотины гнали они перед собой: коровы, овцы. Это были не нищие беглецы, а справные хозяева, решившие сменить место жительства.

Старший, кряжистый мужик с простым лицом, представился скотником из-под Галича.

Когда мы отошли в сторону, чтобы поговорить без лишних ушей, я прямо спросил:

— Чего сорвался-то? Хозяйство справное, видно, что не бедствовали. От добра, добра не ищут.

Мужик помолчал, а потом сплюнул в снег и глянул на меня исподлобья.

— Обида у меня, господин. Лютая обида.

И он рассказал. История была грязная, но, увы, обыденная для этих мест. Местный боярич, молодой да ранний, положил глаз на дочку скотника. Девке всего пятнадцать зим, красавица, уже и сговорена была за сына кузнеца.

— Ссильничал он её, — со злостью произнёс скотник, и кулаки его сжались так, что побелели костяшки. — Подкараулил у ручья…

Он немного помолчал, после чего продолжил. А потом был суд. Церковный. И вот тут-то и крылась причина бегства.

— Знаешь, что присудили? — горько усмехнулся мужик. — Рубль серебром мне компенсации. Рубль! За честь девичью, за жизнь поломанную! А ироду этому…епитимью! Пост, да молитвы. Тьфу!

Я внимательно слушал, а он продолжал свой рассказ.

Помолвку, конечно, разорвали. Кузнец, хоть и уважал скотника, а «порченую» сыну брать не захотел. Срам, мол. Скотнику предлагали отдать дочь в монастырь, с глаз долой, чтоб не мозолила людям глаза своим позором.

— А я отказался, — твёрдо сказал он. — Дочь она мне и нет на ней вины. А жить там, где правды нет… не смог я. Полностью расплатился, всё отдал, что должен был, и ушли мы.

Я слушал его и мне стало его так жалко. Рубль… По мне, так этого боярича надо было за яйца на суку повесить. Или скормить моим «буржуйкам».

— Проходи, — положив руку на плечо сказал я ему. — Здесь такого не будет. Дочь твою никто пальцем не тронет, а кто посмеет — головой ответит. — Своим скажи, чтобы про судьбу дочери молчали. А там глядишь ещё сможем жениха найти достойного.

Скотник посмотрел на меня исподлобья.

— Господин, а тебе на кой лад о моей семье заботиться? А?

— Мне такие люди нужны. Знаешь, — сделал я паузу, — смотрю на тебя и верю, что не предашь. Понимаешь о чём я?

— Наверное, да, — ответил он. После чего они тоже отправились в сторону Курмыша.

А следом шли другие.

Три семьи гончаров, глина у нас была, и я подумывал их переквалифицировать в кирпичников… Потом были охотники — эти принесут пушнину и мясо. Плотники — без них стройка встанет.

Также среди переселенцев мелькнули и знакомые лица, отчего на душе стало теплее. Двое братьев, крепких таких, жилистых мужиков. Я их помнил: они работали в артели, что церковь присылала. Строили храм, помогали мне колесо ставить.

— Здравия желаем, Дмитрий Григорьевич! — заулыбались они, увидев меня. — Решили вот насовсем к тебе перебраться. Понравилось у вас.

— И вам не хворать! — обрадовался я, делая знак дружинникам, чтобы пропустили их вместе с семьями. — Проходите, проходите! Вы мне ой как нужны будете. По весне стройку затеваю большую, без ваших рук не обойдусь.

Я не буду лукавить и говорить, что сердце моё не сжималось при виде тех, кого мои люди разворачивали назад, в холодную неизвестность. Слышал я и проклятия, пущенные в спину, и бабьи причитания, и злые мужские обещания «найти управу». Но всех принять я не мог. Курмыш не резиновый, а запасы наши, хоть и пополнились, имели дно.

Приходилось отбирать лучших… Жестоко? Да. Но в первую очередь я должен заботиться о своих людях. И коли я хозяином стал этих земель, мне и решать кому здесь позволено жить, а кому нет.

И наконец-то основные толпы людей схлынули. В день могли прийти одна, край две семьи. И правила, установленные мной, действовали до сих пор. В общем, снова появилось свободное время, и пока мы ждали караван из Москвы, который должен был привезти не только долгожданное железо и людей, но и порох, я решил устроить то, что давно назревало, смотр своей дружины. Так сказать, репетицию перед весенним смотром.

Воины выстроились на плацу, утаптывая свежий снег. Дыхание вырывалось клубами пара, кони фыркали, переступая с ноги на ногу. Я шёл вдоль строя, вглядываясь в лица.

— Выйти из строя! — скомандовал я, называя имена. — Ермолай, Фрол, Митька Рыжий…

Семь человек. Семь парней, которым