Рассвет русского царства. Книга 5 - Тимофей Грехов

В кабинете стало еще тише.

— Поклялась она моему человеку, — добавил Роман ровным голосом. — На кресте поклялась, что видела, как они любили друг друга.

Марфа медленно поднялась из-за стола и прошлась по кабинету, заложив руки за спину, словно полководец перед решающей битвой.

— Если, — чеканя каждое слово, произнесла она, — это правильно использовать, то такой удар откинет набирающую могущество Московию назад… на годы откинет!

Дмитрий Борецкий, до этого молчавший, подался вперед.

— Но как, матушка, — спросил он, переводя взгляд с одного советника на другого, — мы сообщим об этом Ивану Васильевичу? Напишем тайную грамоту? И он что… казнит изменницу? Но что нам это даст?

Марфа остановилась и посмотрела на сына. В её взгляде скользнула усталость и тяжелый вздох сорвался с её губ.

— «Эх, нет, — подумала она. — не унаследовал ты (сын) той прозорливости, которой обладаю я и обладал твой отец. Слишком… слишком прост.»

— Нет, — резко произнесла она. — Иван не поверит нам на слово. Мы… Новгород для него, словно кость в горле. Любую весть от нас он воспримет как ложь и наверняка разорвет гонца, а нас обвинит в клевете на княжеский дом. По крайней мере я бы сама так поступила на его месте.

Она отвернулась от сына, давая понять, что разговор с ним окончен, и перевела тяжелый взгляд на сотника.

— Мстислав Васильевич… Что ты скажешь? Может, есть предложения?

Сотник задумчиво поскреб бороду.

— Можно попробовать Глеба этого… перетянуть, — взвешивая слова медленно произнес он. — На испуг взять. Парень, я так понял, молодой, кровь горячая, раз на такое решился. Но наверняка и шкура своя дорога. — Он усмехнулся. — Всем она дорога. Поэтому пригрозить ему следует, что ежели на нас работать не станет, о нём и Марии Борисовне станет известно великому князю Московскому. Шепнуть, что доказательства есть. А он и испугается.

Марфа чуть кивнула.

— Уже лучше. В страхе сила есть, но разве это всё, что мы можем выжать из этой ситуации?

После чего она перевела взгляд на казначея. Олег Семенович сидел, прикрыв глаза и, казалось, дремал, но Марфа знала – его ум сейчас просчитывает разные пути.

— А ты что скажешь, Олег Семенович? — спросила она. — Есть у тебя мысли, как эту монету выгоднее разменять?

Казначей открыл глаза.

— Нужно нанести такой урон Москве, после которого она не оправится, — проскрипел уверенным голосом он. — Тогда как Новгород не только на словах будет считаться Великим! Мало просто соглядатая заполучить. Их у нас и так хватает. Нужно смуту поднять в землях Московских. Заставить их волками друг на друга смотреть. А когда они резаться начнут, себя ослабляя, надо быть готовыми отрезать себе их земель как можно больше.

— Ого, ты замахнулся, — усмехнулась Марфа, но в голосе слышалось одобрение. — И как же ты думаешь это сделать руками одного лишь любовника?

Олег Семенович подался вперед, сцепив сухие пальцы в замок.

— Этот Глеб… его нужно потихоньку перетягивать на нашу сторону. Не сразу пугать до смерти. Сначала поручим ему что-то простое. Например грамотку перенести от одного купца к другому, так, мелочь. Чтобы он подумал, что откупиться можно малой кровью. — Казначей сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. — А потом что-то посложнее. Но всё одно, надо кровью его связать. И не просто кровью холопа или купчишки. А кровью тех, кто Ивану Васильевичу опора и надежда. — В кабинете снова повисла тишина, и спустя некоторой время он продолжил. — Василия и Андрея Шуйских, убить их его руками.

Дмитрий Борецкий ахнул.

— Так его же схватят! — воскликнул он. — И он под пытками всё расскажет! И на нас укажет!

— Значит, — жестко перебила его Марфа, — не должны на него выйти.

— И ты в этом ему поможешь, Роман Кириллович, — произнесла она, смотря на человека, имевшего обширную шпионскую сеть. — Сделаешь так, чтобы след к другому привел. Сам выберешь, на кого тень бросить. Но Шуйские должны умереть. А Москва захлебнуться в крови.

— Будет исполнено, матушка Марфа, — ответил Роман и поклонился.

Курмыш.

Приближался Юрьев день, то единственное время в году, когда крестьянский люд имел право сменить хозяина, расплатившись по долгам.

И я знал, что в этом году Курмыш станет для многих желанной целью.

Слухи вещь удивительная, и они летят быстрее ветра, просачиваются сквозь стены и обрастают подробностями, которых отродясь не бывало. И молва уже разнесла по округе, что в Курмыше-де оброк по-божески берут, и — что совсем уж неслыханно — за железный инструмент да плуг дают отработать барщиной лишний день, а не дерут, как с липки.

В общем, ожидался наплыв. И, разумеется, меня это беспокоило.

Я понимал, что люди — это ресурс… по сути самый ценный ресурс. Но! И самый прожорливый. Закрома у нас не бездонные, зима обещала быть долгой, а дармоедов кормить я не собирался.

— «Не в этот раз», — говорил себе я.

Поэтому за пару недель до срока я приказал трубить сбор.

Дружина выстроилась на площади перед моим теремом. И я вышел на крыльцо, кутаясь в подбитый мехом кафтан. Окинул строй тяжелым взглядом.

— Слушайте меня внимательно! — мой голос разнесся над площадью. — Скоро дороги зачернеют от людей. Крестьяне, ищущие лучшей доли, потянутся к нам. Весть о том, что здесь можно жить, а не выживать, сделала свое дело. К тому же скоро прибудут люди от Великого князя, чтобы ставить большие мастерские. Честь нам оказана великая, и спрос с нас будет соответственный.

Я сделал паузу, давая словам осесть в головах воинов.

— К чему я это говорю? А к тому, что Курмыш не сможет всех прокормить. Мы не можем принять всех сирых и убогих. Поэтому на время, пока идёт Юрьев день, разъезды будут усилены. И вы будете моими глазами и ушами. Да-да, вы не ослышались. Именно вы поможете мне отобрать зерна от плевел.

Я прошелся по скрипучим доскам крыльца, сделав заметку в памяти приказать Мижите и Гавриле их починить.

— Простых пахарей, у которых за душой ни гроша, а в семье семеро по лавкам и одни девки, у нас и так хватает. Земля не бесконечна. Таких разворачивайте. Пусть ищут другое место, где им рады будут.

По рядам прошел