Симфония мостовых на мою голову - Анна Игоревна Рудианова

— Я на метро поеду, — пригрозила вредина.

— Давай лучше пройдёмся? Мне нужно успокоиться и привести мысли в порядок. Я не каждый день решаюсь на разговор с призраками.

Кажется, это подействовало. Ирка выкинула сигарету и кивнула, явно желая и дальше помогать в этом нелепом поиске.

И они неторопливо пошли вдоль Большого проспекта. Рядом, но не касаясь друг друга.

И Давиду почему-то захотелось извиниться за отца.

— Он не всегда такой. Не расстраивайся, — пробормотал он, надеясь развеять грусть девушки. — В следующий раз я его подготовлю. Я действительно редко привожу к себе гостей.

Ирка повернулась к нему с довольной улыбкой:

— Я первый посетитель вашего музея на дому?

— Почему музея?

— Там же даже дышать страшно — запачкаешь воздух!

— Скажешь тоже.

— А твоя мама? — прозвучало нерешительно, будто девушка боялась, что его мать тоже умерла. Но это не так.

— Она на шопинге, скорее всего. Пропадает там обычно допоздна.

Это было вторым увлечением его матери после воспитания сыновей. И Давид радовался, что хоть что-то её отвлекало от контроля над ним и его братом.

Луна освещала рыхлый снег под ногами, фонари подмигивали мягким оранжевым светом. В углах улиц, в тенях домов прятались чёрные сгустки. Они залетали во рты маскаронов, украшающих фасады, щекотали пятки атлантам, держащим на своих плечах балконы домов. Призраки не трогали прохожих, но следили за ними глазами статуй.

Давид поморщился от ощущения липкого взгляда на спине. Скорее бы всё это законилось!

Они прошли в Матвеевский сад, чтобы срезать угол и выйти на Кронверскую улицу, а оттуда на Троицкий мост. Холода почти не ощущалось. Деревья стояли голые, присыпанные снегом, мрачные и тоскливые, как и сам город.

Группа парней оживлённо общалась возле одной из лавок, пила пиво и горланила песни. Давид потянул Ирку обойти этот гвалт и подумал, что лучше бы им идти не по тёмному саду, а по освещённому проспекту или вообще поехать на троллейбусе.

— Привет, есть закурить? — раздался голос одного из парней, немногим старше самого Давида или даже младше. В темноте не разберёшь.

Синицына, недаром что птичка, полезла и добродушно достала сигареты. Парень забрал всю пачку, передал своим подошедшим дружкам.

Давид выругался про себя.

Лучше б на метро поехали.

Ира улыбнулась:

— Забирайте, для вас не жалко.

— А что есть ещё? — к ней вплотную пошёл другой парень. Высокий, в растёгнутой косухе.

Давид втиснул руку между Ирой и шпаной:

— Ребят, нет у нас ничего. Студенты простые. Пойдём, Ир.

— А мы проверим, — чиркнул зажигалкой другой. Затянулся чужой сигаретой. Остальные противно загоготали.

Синицына отступила на шаг, но сзади ей заслонили дорогу двое. Итого шесть человек.

Давид пытался придумать достойную отмазку, но не успел. Удар пришёлся ему в живот.

В глазах потемнело. Парень охнул и сложился пополам.

— Милая причёсочка, угощайся пивасиком, краля, — ржали уроды, окружив Синицыну. Давид её лица не видел, но подумал, что улыбочка сползла наконец с её лица.

И тут же одернул себя.

Они же её…

Додумать не успел, выхватил расчёску из кармана, на ходу отщёлкнул от неё зубчики и ткнул в бок ближайшему нападающему.

Лезвие небольшого ножа распороло чёрный пуховик. Парень заорал:

— У него нож!!!

— Ах ты ж… — заревели хулиганы, мигом забывая о Синицыной и налетая на Хворя.

Давид попрощался с очками и локтём перехватил удар.

ГЛАВА 18. Ты этой расческой…

Ирина Синицына

Я сглотнула, пытаясь мимикрировать под цвет снега, но с фиолетовыми волосами это сделать оказалось тяжело.

Давид дрался с бандой, яростно кричал какую-то муть на неизвестном языке. Вероятно, иврите. Или какой там язык у евреев? С удивительным проворством отбивал удары и одного соперника даже нокаутировал.

Я приготовилась бежать, но никак не решалась оставить Давида одного.

Всё казалось, что в случившемся моя вина. Не надо было задерживаться у Давида допоздна. Да блин! Времени-то всего десять!

Вытащила телефон и заорала в трубку:

— Полиция, пересечение Пушкарской и Кронверкской! Разбойное нападение с причинением тяжёлых травм. Скинхеды бьют еврея.

На последнем замечании хулиганы остановили бой и недоумённо оглянулись на меня.

Это позволило Хворю вмазать ещё одному по носу и чиркнуть по щеке ножом другому. И всё это с криком «Зайн!» или «Заяц!». То ли демона вызывал, то ли директора зоопарка.

Я морду кирпичом держала. Да, нет гудков, но экран-то горит. Ну не додумалась я реально позвонить в полицию. Не успела. Крикнула раньше, чем номер набрала.

Похоже, и правильно сделала, теперь Давид, кажется, побеждал. Во всяком случае, хулиганы от него отошли.

— Слышь, это мы ментов вызовем! — рыкнул раненный, прикрыв кровоточащую щёку.

— Не доживёте, — мрачно пообещал Давид. И глаза у него при этом были очень серьёзные, прозрачные, бешеные. Явно не врал.

Пепельные волосы развевал ветер, ноздри раздувались как у быка, даже горбинка как будто стала больше!

— Блин, да он психованный, тут санитары нужны! — выругался другой нападавший.

Я согласна кивнула. Вы даже не представляете, насколько, неудачники.

— Пошли, ребят, ну их в жопу.

— Валим, — сплюнул самый старший. — Явные же дебилы.

Парни будто утратили интерес к Хворю, вернулись к скамейке, подхватили пакеты с бутылками и ушли.

Давид сел на снег и вытер нос рукавом пальто. На чёрной ткани осталась вязкая слизь.

Очарование драки развеялось.

Я нагнулась, подобрала очки с земли, конечно, треснувшие. Во время драки их сбили с носа Давида, одну толстую дужку растоптали, оправа с другой стороны осталась без стекла. Передела Хворю.

Проследила, как он их прячет, вытирает лезвие ножа об тот же рукав, накручивает зубчики на плоскую чёрную рукоятку, чтобы опять получилась обычная расчёска. Констатировала и так понятный факт:

— Ты носишь с собой нож.

— Ну так ночь на дворе, — серость глаз светилась в темноте. Давид спрятал «расчёску» в карман. Угу, расчёску. Это же надо! А я и не подозревала. Да он же за неё хватался всё время!

— Ты этой расчёской в институте расчёсывался.

— Не волнуйся, я хорошо контролирую эмоции,

— Хорошо? Ты?! — Вот мы сейчас точно о разных людях разговаривали.

Давид поднялся, отряхнул пальто, с сожалением осмотрел свой рукав, набрал пригоршню снега, приложил к переносице.

А я уже почти орала на него:

— Да ты стену