Академист - Илья Городчиков

— Проверим.

Она кивнула и с удивительной лёгкостью исчезла в толпе. Я же захотел сам себе отвесить такую оплеуху. Всегда ведь относительно женщин мог держать себя в руках, а тут как потерял самого себя. Но отступать было слишком поздно. Если я не могу совладать с журналисткой, то кто я тогда вообще такой? Придётся проявить себя наилучшим образом. Во всех плоскостях.

Екатерина стояла у колонны и смотрела на меня с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Когда женщина говорит «ничего» таким голосом, мужчине лучше проверить завещание.

— Я просто рада, что мой брат после похищений, суда, взрывов и Академии наконец вспомнил, что ему пора искать жену.

— Екатерина.

— Что Екатерина? Род надо укреплять не только фабриками и кристаллами.

— Я пригласил журналистку на разговор.

— Конечно. А она, разумеется, идёт исключительно за правдой.

— Возможно.

— Миша, она красивая, умная и опасная. То есть ровно твой тип, если судить по тому, как ты выбираешь себе проблемы.

— У меня нет типа.

— Да-да, конечно.

Я решил сменить тему. Не из слабости. Из стратегической необходимости.

— Деньги на новый проект подготовлены?

Екатерина моргнула.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Мы только-только пережили едва не начавшуюся родовую войну. Наших сестёр похитили. Воробьёвых судят. Ты ещё не знаешь, чем всё это обернётся для нас. И ты спрашиваешь про деньги на новый проект?

— Именно сейчас и спрашиваю. У нас нет времени ждать.

— Миша…

— Пока Воробьёвы падают, рынок перестраивается. Пока все смотрят на суд, нужно занимать освобождающиеся места. Пока государство проверяет армейские поставки, нужно предлагать своё. Пока магические гильдии заняты чужим скандалом, можно тихо двигать батареи, связь и новые производства. Если мы остановимся, нас обгонят или задавят. Победа — это не когда враг упал. Победа — когда ты занял пространство, которое он потерял.

Она смотрела на меня долго, а потом и вовсе вздохнула.

— Деньги подготовлены. Не все, что ты просил. Часть пришлось придержать на охрану, лечение, выплаты людям и возможные судебные расходы. Но стартовать можно.

— Отлично.

— Я иногда думаю, что ты сошёл с ума.

— Только иногда?

Игорь Воробьёв

Игорь Воробьёв садился на корабль последним.

Он ждал до самого края, пока грузчики закончат возиться с ящиками, пока матросы начнут ругаться на задержку, пока другие пассажиры исчезнут внутри, а на пристани останутся только те, кому либо некуда спешить, либо слишком важно не привлекать внимания. Рижский порт шумел вокруг него чужими голосами, скрипом снастей, криками чаек, плеском воды и тяжёлым дыханием парового судна, уходящего в Швецию.

Он ненавидел этот звук. Ненавидел запах мокрого дерева, угля, рыбы, дешёвого табака и чужой свободы.

Ненавидел Ригу, до которой добирался почти без сна, меняя экипажи, имена, одежду и людей. Ненавидел грязный плащ на плечах, пыль на сапогах, боль в лице, скрытом под широкополой шляпой и повязкой. Ненавидел кошель с монетами за пазухой, который ещё недавно показался бы ему карманной мелочью, а теперь стал единственным, что осталось от прежней жизни.

Больше всего он ненавидел то, что уходил. Не уезжал по делам рода. Не отправлялся в путешествие. Не сопровождал дипломатическую миссию.

Бежал.

Это слово жгло хуже ожога.

Левая сторона лица болела постоянно. Лекари говорили, что шрам можно будет смягчить, если найти хорошего специалиста за границей, если провести несколько дорогих процедур, если не будет заражения, если повезёт. Слишком много «если» для человека, который привык получать не вероятность, а результат.

И всё из-за Читалова. Фамилия сидела под кожей, как заноза.

Михаил Читалов.

Выскочка. Трактирщик. Поздний маг. Любимчик газет. Человек, который отказался продать сестру, ожёг ему лицо, пережил нападения, поднял вокруг себя Гладковых, армию, Тайную полицию, Академию, а теперь смотрел, как Воробьёвых режут на куски в суде.

Сначала Игорь думал, что отец всё исправит. Потом — что родственники договорятся. Потом — что жертву принесут не их ветвь. Потом пришёл человек, которому уже нельзя было отказать, дал деньги, документы и приказал исчезнуть до утра, если Игорь не хочет стать удобным трупом или ещё более удобным подсудимым.

Он последовал приказу. Пришлось исчезнуть, но не сломаться. Пусть вся столица сейчас думает, что Воробьёвы кончились. Пусть Читалов принимает поздравления о победе, а газеты лижут ему руки, называя молодым гением, героем, жертвой, да кем угодно! Пусть.

Игорь поднялся по трапу и остановился у борта. На востоке, за сотнями вёрст дорог, дыма, судов и чужих земель, оставалась столица. Её не было видно. Только серое небо, портовые мачты и холодная вода. Но он всё равно повернул голову туда, где должна была быть Москва.

Там остались дома, фамилия, лицо и жизнь. У него отняли всё.

Повязка на лице чуть сдвинулась. Под ней ожог заныл так сильно, что Игорь стиснул зубы до хруста. Боль помогала. Она не давала забыть, не позволяла размякнуть, не оставляла места жалости к себе.

Матрос крикнул, что пора отходить. Трап убрали. Судно дрогнуло, медленно отрываясь от пристани.

Игорь стоял у борта, пока Рига не начала отползать назад, превращаясь в мокрый серый рисунок из крыш, труб и мачт. В кармане лежали документы на чужое имя. За пазухой — монеты. Впереди — Швеция, чужой язык, чужие люди, чужие правила.

Но изгнание нельзя было назвать концом. Только отсрочкой. Если он вернётся, то не как побитый сын падающего рода. Он вернётся так, чтобы вся Москва запомнила его новую фамилию по крикам.

И первым, кто заплатит, будет Михаил Читалов.

Глава 12

В Академию я вернулся уже ближе к полудню, ощущая, как сам воздух после всех судебных тяжб стал совершенно другим. Если раньше на меня смотрели как на странного выскочку, то теперь появилась во взглядах осторожность.

Студенты Академии были слишком молоды, слишком горды и слишком уверены в силе своих фамилий, чтобы честно признаться себе в страхе. Но разговоры стихали, когда я проходил мимо. Старшекурсники больше не бросали огненных мотыльков в лицо. Апраксин, встретившись со мной у лестницы, неожиданно вспомнил, что ему срочно нужно свернуть в другой коридор. Даже несколько профессоров, прежде смотревших на меня как на удобный лабораторный случай, теперь держались холоднее.

Все поняли, что именно после столкновения со мной Воробьёвы посыпались.

Не я один их уничтожил. Разумеется. Империя просто потянула за нитку, а за ней обнаружился гнилой ворох их действий. Но людям редко нужна точная картина. Им нужна удобная. А удобная картина выглядела просто: молодой Читалов пришёл в Академию, а через несколько недель один из старых домов