Академист - Илья Городчиков

Я рассмеялся из приличия, и в это мгновение дверь ресторана открылась. Сначала я не понял, почему зал изменился. Не затих полностью, нет. Но движение стало чуть другим. Официант у соседнего стола выпрямился. Двое купцов у стены замолчали на половине фразы. Екатерина, стоявшая у входа в кабинет, подняла голову. В ресторан вошла Наталья Гладкова.

И тут я понял, что попал.

Глава 13

Наталья Гладкова вошла в ресторан так, словно не собиралась ничего доказывать. Именно поэтому все сразу обратили на неё внимание.

Официанты выпрямились. Один купец у соседнего столика замолчал на середине фразы. В дальнем углу кто-то сделал вид, что рассматривает меню, хотя держал его вверх ногами. Екатерина, стоявшая у входа в кабинет управляющего, чуть приподняла голову, и по этому едва заметному движению я понял: сестра уже оценивает не только гостью, но и возможные последствия её появления. Да, они были нашими официальными союзниками, но совершенно непонятно, насколько этот союз продолжится в условиях отсутствия общего врага.

Наталья была в светлом вечернем платье под тёмным плащом, с тонкими перчатками, сдержанными украшениями и той безупречной собранностью, которую нельзя купить только деньгами. С последней нашей встречи она стала ещё красивее, но красота эта уже не казалась мягкой или девичьей. В ней появилось что-то острое. Уверенность женщины, которая успела увидеть кровь на полу собственного дома, пережить нападение, не сломаться и стать только сильнее.

Её взгляд нашёл меня почти сразу. Потом скользнул к Александре Гиляровской. И воздух за нашим столиком стал заметно холоднее.

Я встал. Александра поднялась следом — легко, без спешки, с той профессиональной улыбкой, за которой у хорошего журналиста обычно прячутся не зубы даже, а набор тонких ножей.

— Наталья Сергеевна, — сказал я. — Рад вас видеть.

— Михаил Алексеевич, — ответила она. — Вижу, вы с редким усердием восстанавливаете репутацию после суда.

Александра улыбнулась чуть шире:

— Я лишь уточняю обстоятельства. Репутация господина Читалова и сама восстанавливается достаточно шумно.

— Шум редко помогает правде, — заметила Наталья.

— Зато хорошо показывает, где её прячут.

Обе девушки улыбались и обе уже сражались. Без бабьих криков, без кабачной грубости и без открытых выпадов. Вежливость в таких случаях может быть в разы опаснее грубой брани. Саму брань можно пресечь, а вежливость приходится выдерживать, улыбаться и понимать, что любое неверное слово потом превратится в шпильку под ребро.

Я вдруг остро понял, что оказался между двумя очень умными женщинами, каждая из которых прекрасно знает, как пользоваться голосом, взглядом, паузой и собственным положением. Одна пришла за материалом, другая — явно не только за делом. И обе в эту секунду решали, сколько прав на моё внимание они готовы признать за другой.

Чудесно, чёрт возьми. Даже в поединках мне было сильно проще. Там хоть был всего один соперник с вполне понятной задачей.

— Наталья Сергеевна, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку, — с каждой встречей вы всё опаснее для душевного равновесия окружающих.

Она мягко улыбнулась.

— Обычно вы так говорите, когда выигрываете время.

Александра сразу повернулась ко мне:

— Это был комплимент или оборонительный манёвр?

— В моём положении комплименты лучше считать частью обороны.

— Разумно, — сказала Наталья. — Хотя не слишком храбро.

— Храбрость, как показывает опыт, часто переоценивают те, кто не оплачивает ремонт после её проявления.

На этот раз улыбнулась уже Александра. Наталья сняла плащ, передав его мгновенно появившемуся официанту, и села за наш столик, даже не спрашивая разрешения. Не вызывающе. Светски. Так, словно её место здесь было очевидно всем разумным людям, а если кто-то считает иначе, то это его личная трагедия.

Я сел последним. Ошибкой было уже то, что я заметил: Наталья выбрала место чуть ближе ко мне, чем требовала нейтральная беседа. Не настолько, чтобы это выглядело нарушением приличий. Ровно настолько, чтобы Александра заметила, что от взгляда журналистки явно не ускользнуло.

— Полагаю, союз Читаловых и Гладковых после последних событий укрепился? — спросила Александра, вновь открывая блокнот. — Позвольте уточнить: он теперь деловой, политический или семейный?

Я едва не подавился чаем. Наталья опустила взгляд к чашке, и я готов был поклясться, что она наслаждается моментом, что для неё можно было назвать по меньшей мере странным. Раньше она казалась для меня совершенно спокойной в любой ситуации, а теперь проявляла необычные для неё эмоции.

— Пока деловой, — сказал я.

Александра тут же подняла глаза.

— Пока?

— Журналисты особенно опасны тем, что слышат даже знаки препинания, — заметила Наталья.

— А представители больших домов особенно опасны тем, что ставят их там, где выгодно, — парировала Александра.

— Зато мы хотя бы не печатаем их на первой полосе.

— Не у всех есть собственные торговые каналы, чтобы обходиться без газет.

Я медленно поставил чашку на стол:

— Дамы, если вы продолжите, мне придётся заказывать ещё один чай. Для восстановления после дипломатической катастрофы.

— Вы преувеличиваете, — сказала Наталья.

— Вы недооцениваете, — сказала Александра почти одновременно.

Они посмотрели друг на друга. И снова улыбнулись.

Я вдруг очень ясно ощутил собственное тело. Молодое, усталое, недоспавшее, успевшее пережить несколько покушений и боёв, но совершенно как-то неготовое к тому, что рядом за столом окажутся две красивые девушки, каждая из которых говорит так, будто жонглирует ножами, выбирая наиболее острый для атаки.

Александра была ближе к огню: живая, быстрая, цепкая, с искрой в глазах и опасной привычкой превращать любое слово в вопрос. Наталья — к стали: спокойная, собранная, выверенная, способная одним взглядом напомнить, что за её спиной стоит дом Гладковых, но в этот момент дело не только в доме.

Я заставил себя сосредоточиться. Не хватало ещё, чтобы репортёр заметила, как меня выбивает из равновесия её вырез и Натальина рука рядом с моей чашкой. Хотя, судя по взгляду Александры, она уже всё заметила.

Интервью продолжилось, но теперь стало совсем другим. Александра спрашивала о суде, о судьбе Воробьёвых, о моём отношении к решению Империи лишить их почти всего, о том, считаю ли я падение старого дома справедливым или удобным. Наталья вставляла короткие замечания, то смягчая мои ответы, то, наоборот, подталкивая их в более сильную сторону. Получалось так, словно меня допрашивали сразу две стороны, но каждая делала вид, что всего лишь поддерживает беседу.

— Считаете ли вы себя победителем после падения Воробьёвых? — спросила Александра.

— Победитель спит спокойно, — ответил я. — Я пока только реже просыпаюсь от плохих новостей.

— Хорошая фраза.

— Плохая привычка.

— Вы понимаете, что общество всё равно будет считать вас человеком, вокруг которого сгорел старый род?

— Общество любит простые истории. Особенно если они помещаются в газетный заголовок.

— А вы