Снежный Декабрь - Лиана Аманик

— Потому что дальнейший путь она должна пройти сама, — тяжело выдохнул я и скинул с себя одежду, настраиваясь на оборот. Каждая мышца напряглась, кости затрещали, перестраиваясь. — Только от неё теперь зависит наша жизнь! Мы — хранители, Айдас. Мы оберегаем. Даже ценой собственных жизней.

— Мне жаль, — тихо прошептал голос друга в голове, а его волк заскулил — тоскливо, протяжно, как от нестерпимой боли.

— Жалеть будем, если ничего не выйдет, — оскалился я, прогоняя тяжёлые мысли, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль — мой союзник, ярость — мой щит!

И стоило мне обернуться, как нас с Айдасом накрыло удушающей и порабощающей волной силы, она давила на плечи, гнула к земле, пыталась сломать волю! И если мой человеческий мозг понимал, что Алёна уже произнесла нужные слова, то зверь во мне взревел и бросился на тени, которые начали размножаться, будто кто‑то сверху без устали жмёт «контрол+V», вставляя новую тень на место побеждённой!

Вокруг нас начала подниматься буря — вихрь тьмы и света, рвущий воздух на части. Камни взлетали ввысь, деревья стонали под натиском неведомой силы. Но думать сейчас — большая роскошь, которую мы не имеем права себе позволить! Каждая секунда на счету!

В памяти пронеслись все минуты и часы, проведённые с Алёной: её смех, как весенний ручей; взгляд, в котором можно утонуть; руки, такие нежные и родные; её нахмуренный лоб, когда она долго читает. Сердце пропустило несколько ударов, впрочем, как и мы со зверем. А потом острая, разрывающая боль начала разрастаться в груди, будто кто‑то всадил нож по самую рукоять и проворачивал его медленно, наслаждаясь моими муками!

И нет! Это не из‑за того, что Алёна сейчас может умереть, хотя от одной мысли об этом внутри всё сжимается в ледяной комок. Это что‑то другое, гораздо страшнее! Будто кто‑то отрывает кусок от меня, отрезает ровно половину души и начинает сшивать разрез на живую, и каждый стежок отдаётся в сознании криком агонии!

Медведь взревел так, что зазвенели камни, и начал подавлять мой контроль, рваться наружу, порываясь рвануть наверх, туда, где наша половина! Туда, где жизнь каждого зверя, которому посчастливилось найти свою истинную, сплетается в единый узор судьбы!

— Декабрь! — взвыл Айдас, его голос прорвался сквозь шум битвы, как луч света во тьме. — Не отпускай контроль! Мы нужны ей!

Крик, что раздался сверху, напомнил предсмертный вой — отчаянный, полный боли и решимости. Я обернулся в сторону вершины и не сразу понял, что на нас с Айдасом летит волна света переливающаяся всеми оттенками радуги, ослепительная, как само солнце!

Нас откинуло с такой силой, что кости затрещали, а дыхание перехватило. Только наши звериные сущности не дали нам переломать все кости, приняли удар на себя, защищая!

Но стоило нам приземлиться на землю, как волна света сменилась песней. Странной, завораживающей, будто перелив ручья и звон льда на самых глубоких озёрах слились в единую мелодию. Будто запели все птицы одновременно, и каждый знает свою партию идеально, и от этого звука что‑то в душе оттаивало, оживало! Ветер подхватил эту песню на неизвестном нам языке и понёс над деревьями, сопровождая этим весь предсмертный вой Тьмы, как последний вздох умирающего чудовища!

Я обернулся в сторону Айдаса, который застыл на месте, смотря на вершину горы в благоговении. Его глаза светились в полутьме, а на лице читалось что‑то вроде просветления. И только сейчас осознал, что мы оба обернулись в людей. Оба голые, израненные, но явно с разными чувствами: в нём — надежда, во мне — пустота, заполненная болью.

— Алёна… — еле выдохнул я, пытаясь понять, почему мне не было так больно и отвратительно внутри, когда сражался с тенями, а сейчас не могу вдохнуть полной грудью. Воздух словно превратился в свинец, а сердце бьётся неровно, спотыкалось на каждом ударе.

Я прикрыл глаза и будто провалился в какой‑то транс. Ничего вокруг не осталось — только пение, свет и тепло, что будто выходит из меня, не оставляя ни единого шанса на спасение. Оно уходит, утекае , как песок сквозь пальцы, и с каждой каплей я чувствую, как что‑то во мне умирает…

Я замер в пустоте. Вокруг ничего, только белое молоко пустоты — густое, вязкое, но не тёмное. Не тьма и на том спасибо. Но вот пение… Оно начало настойчиво звать меня вперёд, неотвратимо, как зов судьбы. Я сделал несколько шагов, которые дались с трудом, будто шёл по колено в воде, и замер, увидев перед собой образ Алёны и её зелёные печальные глаза полные слёз и любви.

— Алёна, — ещё раз выдохнул я, но замер, увидев натянутую улыбку на её нежном лице и слёзы, сверкающие на щеках, как алмазы.

— Мне так жаль, Декабрь, — ответила она, и будто хрустальный перезвон колокольчиков разлился вокруг, нежный и печальный одновременно. — Я хочу, чтобы ты знал: я буду любить тебя всегда. Даже когда ты не будешь знать об этом. Несправедливая цена, но я рада, что встретила тебя.

По родным щекам побежали слёзы, а я понял, что отрезают от меня, пускай и образно! Это любовь — самая чистая, самая сильная, ради которой стоит жертвовать всем! Зверь яростно взревел в груди, протестуя, но я смог подавить его. Не время для ярости. Время для принятия.

Смотрю на образ Алёны, который начинает таять в этом белом молоке света, растворяться, как утренний туман. Хочу кричать, чтобы она не смела бросать меня, хочу рвать и метать, крушить всё вокруг — но это человеческая часть. А вот Хранитель в груди осаждает каждый мой шаг — мудро, спокойно. Хранитель во мне понимает, что даже если Алёну не запомню, она будет жить!

— У нас получилось, — голос Алёны прошелестел последним дуновением ветра, лёгким, как вздох, и меня выбросило из света на холодный снег, впиваясь в кожу резким контрастом, будто из лета в зиму.

— Декабрь! — надо мной навис Айдас — хмурый, раненный, но всё ещё сильный. Кровь стекает по его лицу, но глаза горят решимостью. — Декабрь, приди в себя. Нужно бежать! Ты чувствуешь?

И я почувствовал! Сила, которая начала вырываться из священного места, из вершины горы, на которой стоит менгир, начала давить на сознание, как тысячетонная плита,