Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

Тренер простоял у стены всё утро. Нарисовался он рядом, когда я ещё вытирал лицо рукавом.

— Три боя, и ни одного дольше двух минут, — сообщил он в пространство. — На первой тренировке ты держался сорок секунд. В четверг минуту двадцать. Сегодня уложился в лимит трижды подряд и между боями успевал отдышаться, а это уже не про руки. И выиграл ты головой, я смотрел.

— Приятно слышать.

— Не обольщайся. Нижняя категория — это ясли. Дальше начнётся та, где голова тоже нужна, только её одной мало. Понял?

— Понял.

— Ни хрена ты не понял. — Он впервые за всё утро дёрнул щекой, и шрам поехал вверх. — Но запомнил. Сойдёт.

Награждение заняло четыре минуты. Нас построили у судейского стола, та же тётенька с ведомостью вытянула из картонной коробки медаль на полосатой ленточке и надела мне её через голову, следом сунула грамоту с печатью, а белый конверт достала отдельно, из-под бумаг. За конверт полагалось расписаться в ведомости в двух местах, с паспортными данными и суммой прописью. Расписался я с лицом человека, принимающего капитуляцию гарнизона, а в конверте лежали две бумажки.

Две тысячи рублей.

Я отошёл к стене, пересчитал их дважды, сложил вчетверо и упрятал во внутренний карман, придавив ладонью для верности. Пять банок мёда у пасечника, а это двадцать ночей работы над этим телом, считай, недели на три вперёд. Богачество… А главное, заработал я их сам: вышел на размеченный скотчем паркет, отработал пять минут и получил конверт под подпись. Ни языка, ни чужой репутации мошенника тут не понадобилось. Впервые за всё время в этом мире в кармане у меня лежали мои собственные деньги.

— Ты выиграл, — заметил Костян, возникая сбоку. Свой бой в средней он, я краем глаза видел, отдал ещё во втором круге, буднично, даже не поморщился, и потом всё сидел на скамейке, разглядывая чужие дорожки. — Тогда улыбнись хотя бы.

— Я улыбаюсь.

— Внутри, разве что.

Телефон я всё-таки достал и снял медаль вместе с бумажкой номера на груди, секунд на пять, не больше. Обещание есть обещание, а Полина проверит.

К выходу мы пошли вместе, а у самых дверей я его углядел: мажор стоял со своей серебряной медалью средней категории и расписывал свите, как всё было, размахивая рукой. На полуслове он повернул голову, наткнулся на меня и осёкся. Медаль у меня на шее, бумажка с номером на груди; он оглядел сначала одно, потом другое. В лице у него отчётливо проступила работа мысли, тяжёлая и непривычная. Когда свита потянула его к машине, он пошёл, но взгляд от меня отвёл в последнюю очередь.

Ни слова, даже про отца…

— Знакомый? — не оборачиваясь, спросил Костян.

— Пока нет.

На улице он остановился, дождался, пока я вытащу телефон, набрал в нём свой номер, дал прозвониться у себя в кармане и сунул мне обратно.

— Завтра. Восемь вечера. Адрес скину. Не опаздывай.

И ушёл, не дожидаясь ответа, экономя время, как и обещал.

На рынок я успел к закрытию. Ряды уже сворачивались. В конце прохода гремели жалюзи, мимо прокатили тележку с пустыми ящиками. Пасечник, увидев меня, полез под прилавок ещё до того, как я открыл рот. Выставил две банки цветочного, тёмного и такого густого, что ложка в нём стоит, и взял за них восемьсот. Потом магазин у общаги. Творог, молоко; продавщица так долго наскребала сдачу мелочью, что остаток я успел пересчитать без неё. Чуть больше тысячи. По вечерней улице я шёл с полным пакетом, ощущая себя человеком неприлично обеспеченным.

На ступеньке общаги заседал трибунал, всё тот же: рыжий сверху, при нём серый полосатый с белым пятном на груди, а с краю, всё ещё в кандидатах, досыпал чёрный с белыми лапами. И чуть в стороне сидел новый, дымчатый, пушистый до безобразия, с драным боком и половиной левого уха. Вторая половина, судя по краю, ушла давно и не по-хорошему.

— Ещё один ветеран, — объявил я, присаживаясь на корточки. — Принимается.

Дымчатый выслушал приговор и первым протиснулся за мной в дверь, как будто у него тут была назначена встреча.

В комнате Дима сидел в наушниках над ноутбуком. Судя по количеству открытых окон, коллоквиум он брал штурмом, сразу со всех сторон. Он стянул наушник, оглядел медаль, кота, пакет.

— Победил?

— Победил.

— Медаль пластиковая?

— Пластиковая.

— Ну это нормально, — заключил он и вернулся к ноутбуку. Через минуту снова обернулся: — Ты чего, творог с мёдом жрёшь?

— Кальций.

— Ну это плацебо.

— Возможно, — согласился я, посмеиваясь внутри.

Творога я умял обе пачки, честно, с мёдом, запил молоком и полез в телефон. Статью выкопал минут за десять и потом сорок минут не мог оторваться, потому что читал про собственную работу словами, которых у меня отродясь не было.

Оказывается, кость у них тут только с виду палка, а внутри стройка, где смена не кончается никогда. Одни клетки, остеобласты, кладут новую ткань, вяжут белковую основу и сажают в неё кальций с фосфором, минерализуют. Другие, остеокласты, ту же самую ткань грызут и сносят, расчищая место. Всю жизнь, каждый день, у любого человека: снос, стройка, снос, стройка. А над всем этим стоит закон Вольфа, красивый до неприличия. Кость перестраивается под нагрузку. Регулярно бьют по предплечью, и оно утолщается именно там, куда приходится удар. Много ходишь пешком, и меняется голень.

Остеобласты, маленькие тупые строители, которые кладут кальций, если попросить. Остеокласты, бригада сноса, которой вообще всё равно, что ломать. А мана в этой схеме, значит, бригадир с кнутом.

Штука в том, что у них это занимает годы. Полгода на один цикл перестройки, три года на серьёзную перекладку. Люди берут нагрузкой и терпением, и это работает, просто медленно.

А я просто убираю из уравнения время.

Свет я выключил около одиннадцати. Дима давно спал в наушниках, за окном кто-то во дворе ронял велосипед и ругался, дымчатый ветеран влез ко мне на живот, потоптался, устроился и заурчал так, что завибрировало в рёбрах. Под это урчание я и подвёл смету. Две ночи перед турниром резерв я не трогал, впервые за две недели ложился спать просто спать, что оказалось почти так же приятно, как еда. Зато к сегодняшней ночи накопилось двадцать два процента. Почти всё, что в меня