Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

Начал я с предплечий, потому что в этом ремесле прилетает именно туда. Лучевая, локтевая, надкостница по всей длине; я потянулся к ним вниманием, нашёл линии, по которым бьют чаще всего, разбудил строителей. Кальций из творога к этому часу уже разошёлся по крови. Я погнал его в дело, в те самые места, куда обычно достаёт чужой клинок. Потом взялся за голени с их большеберцовой, самой терпеливой костью в организме. Ей всю жизнь достаётся, а она молчит.

Кости заныли изнутри минуте на десятой. Ощущение мерзкое до изумления, будто кто-то маленький и старательный забивает гвозди в мою руку из глубины, наружу, да никак не попадёт по шляпке. Зуд, который нельзя почесать, потому что чесать надо под мышцей, а туда пальцами не залезешь… Терпимо. У меня был чумной год, когда я вообще не помнил, где заканчивается мой позвоночник; тут просто гвозди.

Мышцы после этого пошли рутиной, минут за десять: разбудил, толкнул, закрыл, будто посуду перемыл. Сердце я приберёг напоследок и остался им доволен: ритм ровный, отдача чистая, орган наконец работал как насос, которому объяснили задачу.

Потом я заглянул в резерв.

Семь процентов, на самом донышке…

Я лежал в темноте, слушал, как гудят предплечья, и чувствовал себя, пожалуй, хорошо. Медаль стояла на столе, прислонённая к стакану, в кармане куртки лежала честная тысяча с подписью в ведомости, а на мне спал дымчатый кот. Под кожей у меня в три смены работала бригада, которой я сегодня заплатил вперёд.

Телефон вспыхнул на подушке.

Костян, две строчки. Адрес на улице, о которой я слышал только в связке со словом «промзона». Восемь вечера. Ниже приписка: «капу не бери, дадут», и отдельным сообщением: «деньги оставь дома».

Хм-м… Полезное уточнение, особенно вторая часть.

Я перечитал адрес дважды, положил телефон экраном вниз и почесал ветерана за целым ухом. Сегодня, в общем, вышло хорошо. А завтра… завтра как раз и проверим, как встала минерализация.

Глава 11

— Давно стоишь?

Костян вынырнул из темноты между двумя рядами жестяных ворот. Хорошо ещё, что шаги его я расслышал секунды за три до вопроса, иначе вздрогнул бы и опозорился на весь гаражный кооператив. Хотя дёргаться было с чего. Через полчаса где-то тут, под землёй, меня начнут бить, а чем именно, я до сих пор не знал.

— Минут двадцать. — Я мотнул головой в сторону насыпи, откуда пришёл. — Оттуда весь проезд просматривается.

— И как?

— Тринадцать человек зашли в один бокс. Двое пьяные, один щадит правую кисть, остальные бодрые. И собака через два ряда лает на всех, кроме своих.

Он помолчал, разглядывая меня, как инструмент перед работой. Фонарь в конце прохода светил вполнакала, так что различал я в темноте одни только белые номера на воротах, а за насыпью долго и с лязгом собирали товарный состав.

— Нормально, — одобрил Костян и полез в сумку. — Держи. Капа. Варёная под чужие зубы, но зубы у тебя целые, а это дороже.

Капу я забрал и сунул в карман, где она сразу стала мешать. Своё-то ремесло я знаю назубок. Зубы у людей выбивают на удивление легко, а ставить их обратно долго и дорого… Особенно себе.

— Деньги дома оставил?

— Под матрасом, как велено.

— Под матрасом. — Он вздохнул так, будто я признался в чём-то неприличном. — Под матрас лезут первым делом, это не «дома». Ладно, потом покажу куда прятать надо.

Он придержал меня у створки, встал вполоборота, держа в поле зрения проезд, и заговорил вполголоса, коротко и по делу.

— Слушай, пока не спустились. Формат микс: хочешь на кулаках, хочешь со снарядом. Снаряды у стены лежат, палки да деревяхи. Небоевые, но ребро сломать можно запросто. Бьют до сдачи или пока Седой не остановит.

Про ребро он сказал так же ровно, как у нас в лазарете сообщали, что швы снимут в среду. Я машинально прикинул резерв. На одну свою трещину, пожалуй, наскребу, на две уже нет… Переступив с ноги на ногу, я почувствовал бедром капу в кармане и подумал, что вставлять её придётся скоро.

— Седой?

— Сидит у стены с кассой. Судья, банкир и главный в одном лице. Что сказал, то и закон.

— А если я не соглашусь с законом?

— Тогда законом станешь ты, но не сегодня. — Уголок рта у него дрогнул. — Ставят на обоих. Твоя доля с кассы: чем чище отработал и чем меньше на тебя ставили, тем толще пачка. А кто отстоял бой столбом, уйдёт с пустым карманом.

— Правила те же?

— Не калечить. — Он помолчал. — И на публику не работать, если не умеешь.

— А ты сегодня?

— А я сегодня смотрю. На тебя. Пошли.

За приоткрытой створкой вместо гаража начинался спуск. Бетонные ступени уходили вниз, в смотровую яму, копанную, судя по размаху, сразу под целый ряд боксов. Пригнув голову под трубой, я нырнул следом за Костяном. Ещё на ступенях я поймал ухом гул, ровный, мужской, набитый ожиданием чужой крови.

Подвал я охватил одним взглядом, как незнакомую палатку с ранеными. Потолок низкий, весь в бурых потёках, так что пригнуться пришлось второй раз. Лампы забраны в частые сетки, а такие просто так не вешают. Значит, в них уже прилетало, и не однажды. Вместо ринга дощатый настил, брошенный прямо на утоптанную землю, а кругом народ, десятка три, и почти все с бутылками. Пока я спускался, мужик у столба выронил банку. Та покатилась под ноги первого ряда под общий гогот.

Первым делом я высмотрел выходы, потому что это въелось в меня крепче любой вежливости. Спуск, которым я пришёл, да в дальнем углу дощатая заслонка, за которой угадывался лаз. Ну, уже легче. Потом поискал глазами то, без чего не обходится ни один полевой лекарь, и остался, скажем прямо, недоволен. Ни бинтов, ни человека с сумкой. Из всей медицины тут числились ведро с водой, пакет со льдом на ящике и стопка тряпок. Хирургия каменного века, зато с болельщиками.

Дальше я занялся людьми, по-своему, по телам, не по лицам. У столба стоял парень с коленом, налитым свежим отёком, и никуда он сегодня не выйдет, даже если очень захочет. Двое у настила поводили плечами, дышали ровно, глубоко, эти работать умеют. А ближе к спуску топтался пацан лет двадцати, улыбался всем подряд слишком широко. Сердце у него частило