Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

до колен, с полотенцем, закрученным на голове, и вся такая утренняя, что от неё зажигались лампы. Она застыла, щётка выпала, а сама она прошлась глазами по моей брови, спустилась к скуле и вернулась обратно. И я увидел, как в рыжей голове со щелчком сходятся шестерёнки.

— ЧТО. — С нуля до предельной громкости, за одно слово. — С ТОБОЙ.

— Тише, полобщаги спит. — Я сунул кружку под кран. — Упал на тренировке.

— ТЫ. УПАЛ. ЛИЦОМ⁈

— Неудачно.

— Люди падают на руки! На коленки! На попу падают! — Она надвигалась, тыча в меня тем самым пальцем, которым уличала в обжорстве. — Лицом надо ОЧЕНЬ постараться!

— На кулак упал, — ляпнул я и понял, что зря, ещё не договорив.

— НА КУЛАК⁈ — Кухня зазвенела. — ЧЕЙ КУЛАК⁈

— … на угол.

— НА УГОЛ ЧЕГО⁈

И тут она осеклась сама, посреди крика, и я увидел, как в рыжей голове поворачивается что-то тяжёлое.

— Стоп. Вчера воскресенье было. — Палец опустился и нацелился мне в грудь. — У вас клуб по вторникам и четвергам. Плюс твои эти, индивидуальные. Какая тренировка в ВОСКРЕСЕНЬЕ, Сав?

Вот за что я эту девушку и уважаю. Полобщаги считает её трещоткой, которая не молчит дольше четырёх секунд, а она между двумя воплями держит в голове расписание чужого клуба и достаёт его в самый неподходящий момент.

И вот на этом простом вопросе я завис, потому что честного ответа не было, а нечестный требовал сил, которых с утра и с треснувшим ребром у меня решительно недоставало… Я открыл рот, закрыл, отхлебнул воды, потянул паузу и попробовал улыбнуться ей примирительно, обаятельно, как умею. Обычно улыбка решает половину моих проблем.

Скулу дёрнуло болью, лицо перекосило, вместо улыбки вышла гримаса висельника.

Полина, увидев такое, из режима допроса мгновенно переключилась в режим спасательной операции, что, честное слово, оказалось страшнее.

— Так, всё, сядь. Сядь, я сказала! — Она уже волокла меня за рукав к табурету. — Лёд нужен. Где у нас лёд? Са-ав, у тебя ещё и рёбра⁈ Ты за бок держишься, я ВИЖУ! Так, я звоню… кому я звоню? В медпункт? В скорую? МА-А-АМЕ⁈

— Поля. Поля! Никому не звони. — Я перехватил её руку с телефоном, мягко, но крепко. — Живой я. Царапина.

— Царапина у него, — фыркнула она, вырвала руку, отступила на шаг и вскинула телефон перед собой, как оружие. Щёлкнул затвор. — Я это фотографирую. Для истории. И я ВСЁ РАВНО УЗНАЮ, где ты был. Вот увидишь. Я узнаю!

Уверенности в ней было столько, что я, признаться, поверил ей больше, чем в своё время следователю с его книжечкой. Полина узнаёт всё, вопрос только в сроках…

Я уже набрал воздуха, чтобы сбить её с курса чем-нибудь про котов на крыльце, когда за спиной у меня скрипнула половица, тихо и очень ровно, и я обернулся.

В дверях кухни обнаружилась Ника, прямая, застёгнутая на все пуговицы в такую-то рань, с блокнотом под мышкой, а в ушах у неё, как всегда, серебряные звёздочки, крохотные, две одинаковые. Лицо моё она изучала молча, обводя глазами заклеенную бровь, цветущую скулу, руку на боку, будто составляла опись имущества, пункт за пунктом, ничего не пропуская.

И ни одного вопроса: ни «что случилось», ни положенного старосте «опять нарушаешь».

Она достала блокнот, открыла, щёлкнула ручкой.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Три подряд, что по её шкале означает шторм, а шкалу я выучил быстро… Ника черкнула строчку, коротко, поглядывая то на страницу, то на мою скулу, будто сверяла с натурой, и закрыла блокнот тем же ровным движением.

Полина шумела, требовала льда и лезла звонить маме. С Полиной всё понятно и по-человечески. А эта молча подшила меня к делу.

Я собрал остатки обаяния и попробовал улыбнуться ещё раз, ей, старосте. Мол, доброе утро, всё под контролем.

Скулу дёрнуло снова, улыбка не сложилась и здесь, вышла та же судорога, только адресованная человеку, который уже всё занёс в блокнот.

— Денисов. — Ника выговорила фамилию так, будто зачитывала её из ведомости. От этой ровности мне стало хуже, чем от крика, а она уже разворачивалась к лестнице. — Вы прошли осмотр в медпункте?

На «вы».

Вчера в подвале вся медицина сводилась к ведру с водой и стопке тряпок. И это меня, представьте, беспокоило куда меньше.

— Нет, — признался я.

Ника остановилась на пороге, оборачиваться не стала.

— Пройдёте.

Глава 12

Ребро докладывало мне о себе на каждом вдохе, добросовестно, без выходных, так что к вечеру я почти с ним сроднился. Сегодня я собирался его заткнуть, причём способом, который в этом мире не должен был сработать ни при каком раскладе. Лампу пришлось подтащить к самому краю стола, потому что света в двести седьмой отродясь не водилось, работа же предстояла мелкая. Уселся я вполоборота к столешнице, чтобы не наваливаться на край рёбрами, и выложил перед собой утреннюю добычу.

Медную пластинку размером со спичечный коробок я повертел под лампой и поскрёб ногтем. Ровная, без окалины, для дела сгодится. Три рубля у мужика на рынке, который торговал всем сразу, от гаек до иконок; торговаться с ним я не стал, поскольку это унизительно для нас обоих. И так всего мелочь стоит.

Рядом лёг штихель, тонкий, обмятый под чужую ладонь, к рукояти которого я примерился прежде всего; взят он был в учебной мастерской под честное слово «вернуть до пятницы». Слово я, между прочим, собирался сдержать, потому что репутация в этом мире у меня и так хромала.

— Бро, ты чего там ковыряешь? — донеслось с соседней кровати.

Я обернулся. Поперёк матраса, свесив ноги, валялся Дима и держал телефон над лицом, что для него означало высшую форму физической активности.

— Брелок.

— А-а. — Он подумал секунды три. — Прикольно.

И вернулся к телефону, вполне удовлетворённый.

Идеальный сосед… Хе-хе.

Пластинку я прижал большим пальцем к столешнице, чтобы не гуляла. Медь в моём ремесле всегда шла первым сортом. Держит заряд ровно, не идёт пятнами, как железо, и кривые руки прощает охотнее прочих металлов. Полевые лекари царапали простейшие знаки на чём попало, хоть на солдатской пряжке, хоть на плоском камешке, и обезболивание в том скорбном наборе значилось первым. Дотащить человека до палатки живым важнее, чем красиво.

Восемь линий, два замыкания, точка в центре. Этот символ я