Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

мог начертить во сне и левой рукой. Лечить он не лечит ничего, только приглушает боль, и разница тут примерно как между «починить» и «сделать потише». Вот только в бою второе иногда дороже. Ведь вылечить сложнее, чем убрать боль.

Штихель пошёл по меди с тихим, почти уютным скрипом, стружка завивалась крохотными запятыми и оседала на столешнице. Каждую линию приходилось вести на выдохе, чтобы ребро не мешало кисте. А на третьей поймал себя на азарте, дурацком, мальчишеском, которое считал давно похороненным между сотым учеником и тысячным переломом…

Готово. Медяшку с накорябанным узором я взвесил на ладони, холодную и с виду самую обычную: хоть на ключи вешай. А теперь самое смешное…

Прислушавшись к себе, я убедился, что под грудиной, там, где у меня мана, за день натекло прилично. С утра я не жалел на себя ни мёда, ни творога, и вложение окупилось. Оттуда я подцепил нить тоньше волоса и повёл её в медь, в свежие борозды, как воду пускают по новой канаве. И приготовился ровно к тому, к чему готовится всякий здравомыслящий человек в мире, где магии нет и быть не может.

Пластинка потеплела.

Я дёрнулся, чуть не уронил её на пол, а от резкого вдоха справа полоснуло так, что в глазах потемнело. Тепло шло своё, изнутри, от узора наружу, мерно и послушно. Грелась медь сама. И на те секунды, что нужны, чтобы дошло, меня будто выключили. Я сидел, таращился на кусок меди в собственной руке, а в голове стояла оглушительная пустота…

Осторожно, будто медяшка могла передумать, я задрал футболку, прижал пластинку к боку, туда, где по кости шла трещина, и подержал, досчитав до десяти.

Боль будто убавили. До тишины далеко, куда там, но сила упала ощутимо, процентов на тридцать. Ноющее гудение отползло вглубь и превратилось из «напоминаю о себе каждый вдох» в «я тут, если понадоблюсь». Ровно то, что этот знак делал всегда. Там, у меня.

Здесь этому знаку взяться было решительно неоткуда… Работает. Работает, мать его…

С минуту я просидел неподвижно, опустив футболку. Этажом ниже кто-то врубил стиральную машину; та вышла на отжим с нарастающим воем, за стенкой заржали в три голоса, по коридору протопали в тапках до кухни и обратно. Общажная ночь шла своим чередом, честная и громкая. А я сидел посреди неё с тёплой медяшкой. И какой здешний закон природы объяснит мне это тепло?

— Медная пластинка, три рубля, — сообщил я лампе вполголоса. — Штихель под честное слово. А всё остальное, чего я вслух говорить не буду, — бесценно. Работает на тридцать процентов… Для начала сойдёт.

— Бро. — Дима так и не оторвался от телефона. — Ты сам с собой разговариваешь.

— Ага.

— Это первый признак.

— Чего?

— Не знаю. Шизофрении. — Он зевнул во весь рот. — Мама говорит, от этого чай пить надо. Чай всему голова! Или там о хлебе речь была…

Чай я себе, положим, и без маминых советов налью… Пластинку я повертел под лампой ещё раз, прикидывая, в какую такую щель мироздания я удачно просунул палец. Набросок логики выходил незамысловатый: заряд-то мой. Своя мана, слитая в носитель; в меди она и осталась, сочится понемногу через узор, точно так же, как сочилась бы дома. У этого мира я ничего не занимал, потому что занимать у него нечего. Вся её премудрость в том, чтобы держать налитое да отрабатывать по инструкции, начертанной штихелем.

И всё-таки одно дело, когда гоняешь собственную силу по собственному телу, чем я и занимаюсь каждую ночь, и совсем другое дело, когда кусок мёртвого металла в мире, который про магию слыхом не слыхивал, берёт заряд, держит и отдаёт его по приказу. Уметь такого мёртвая медяшка не должна, а поди ж ты.

— Этот мир магии не знает, — объяснил я пластинке почти нежно, в этот раз конечно не в слух. — А ты, зараза, откуда выучилась?

Пластинка отвечать не собиралась. Лежала себе в ладони, тёплая.

Ложиться после такого всё равно что уйти посреди разговора, в котором тебе только-только начали рассказывать интересное. Подтянув рюкзак, я выудил бумажный кулёк, взятый на том же рынке у бабки, что сидит напротив мужика с гайками: календула, сушёный окопник, который в народе не зря зовут живокостью, да щепоть ромашки для приличия. Следом я выставил банку мёда, цветочного, тягучего, заработанного клинком на прошлой неделе. Мой топливный склад… и, как выяснилось прямо сейчас, заодно сырьё.

Раз уж мёртвый металл принял в себя каплю и не расплескал, рассуждал я, то вязкая среда возьмёт тем более, только держать будет хуже, расплывётся и выдохнется за неделю-другую. Мне долго и не надо, мне бы к утру вернуть физиономии приличный вид, чтобы не походить на коллекционера синяков.

Травы я растёр черенком ложки в старой железной кружке, развёл мёдом до состояния мази и подогрел над лампой, помешивая. В готовую массу пустил каплю, самый краешек резерва. Тихий фон, шепоток «заживай», распущенный равномерно по всей толще. Так держат бульон на медленном огне: томить, не кипятить.

— Бро-о, — ожил Дима. — Ты чего варишь? Травой на всю комнату завоняло…

— Бабкин рецепт. От синяков.

— А-а. — Пауза. — А на палец можно наносить? Я об кровать ударился, второй день ноет.

Палец я глянул мимоходом, не вставая, через диагностику. Ушиб ногтевой фаланги, ерунда, которая проходит сама дня за три и моей помощи не требует. Но клиента положено уважать.

— Мажь. — Кружку я подвинул на его половину стола. — Только не облизывай, там мёд.

Дима сполз с кровати, мазнул, подумал, палец всё-таки облизал и рухнул обратно на матрас.

— Тёплая, — сообщил он потолку с некоторым уважением. — Прикольно.

Первый клиент, обслуженный бесплатно, через десять минут уже спал, не выключив телефон, а синеватый свет лежал у него на подбородке.

Скулу я мазал перед бритвенным зеркальцем, косясь на свою помятую физиономию. Синяк цвёл вовсю, лиловый в середине, чернильный по краю, законная гордость подпольного дебюта. Мазь легла тепло и защипала до того знакомо, что я хмыкнул своему отражению: щиплет одинаково во всех мирах, где я её варил. Вытерев палец о треники, я щёлкнул выключателем и лёг, слушая, как под окном устраивается на ночь кошачий гарнизон и дымчатый ветеран с полуухом коротким рыком напоминает молодняку, кто тут по уставу старший.

Наутро синяк пожелтел.

По краям ещё держалась зелень, в середине