Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

Поводок я отпустил. Не бросил, как в пятницу в пустом зале, — отпустил на ладонь, ровно настолько, чтобы дотянуться. Голову оставил при себе.

Заминку мою Гиря, похоже, разглядел и рванул добивать, вложив в замах всё, что оставалось. Открылся он целиком, от подбородка до печени. И я пошёл внутрь, отлично понимая, что по дороге получу.

Левая его, короткая и мощная, прилетела мне в лицо ещё на входе. В глазу взорвалось болью, над бровью сразу стало горячо и мокро, скула онемела и тут же начала наливаться тяжестью.

Зато я оказался вплотную.

Дальше работал не фехтовальщик, а человек, который двести лет знает про это тело всё, и знает, между прочим, с обеих сторон.

Первым делом торец болванки коротко клюнул его в правое предплечье, снаружи, на два пальца ниже локтя, где нерв лежит почти под кожей и его не защищает ничего. Кисть у Гири разжалась сама, без спроса, и палка стукнула о доски раньше, чем он сообразил, что остался безоружным. Он потянулся за ней, и я не мешал: наклон мне был нужнее, чем ему.

Вторым — по бедру снаружи, вскользь, коротким тычком. Мышца там от удара немеет мгновенно, нога перестаёт держать вес и подламывается, как чужая. Гиря качнулся, поймал равновесие на одной, и вес пошёл туда, куда я и рассчитывал.

Третьим — под нижнее ребро справа. Печень, если совсем просто. Бить туда сильно нельзя, порвёшь, а вот ровно так, как я сейчас, можно: тело складывается само и на несколько секунд забывает, зачем оно вообще стояло.

И только потом — торцом в солнечное сплетение, коротко, без замаха, всем корпусом. Воздух вышел из него со свистом. Я знал точно, сколько он теперь не сможет вдохнуть: четыре секунды, может, пять.

Большое тело сложилось пополам, село на доски и осталось сидеть, разевая рот.

Четыре удара, каждый в своё место, три с половиной секунды. Ни один не покалечил его всерьёз. Каждый выключил ровно то, что был должен.

Подвал взорвался.

Ревели так, что заложило уши и лампа в сетке над настилом закачалась. Первый ряд подался вперёд, кто-то колотил бутылкой по трубе, кто-то орал моё имя, которого не знал, и оттого орал просто «пацан!». У стола вскочил мужик, разодрал на себе ворот и требовал повторить, и было решительно непонятно, к кому он обращается. Медведя уронил тощий мальчишка, поставленный сюда свежим мясом, и уронил не случайно, а вот так — разобрав на части за три секунды, спокойно, будто чинил табуретку.

А я стоял над ним, всё ещё с болванкой в опущенной руке.

И меня повело.

Он сидел передо мной, беспомощный, с открытым горлом, и та часть меня, которой я отпустил поводок, деловито доложила: висок, кадык, сустав. Быстро, буднично, как медсестра зачитывает список процедур. Ни злобы, ни азарта, вот что скверно. Просто перечень доступного и лёгкое, тёплое нежелание останавливаться…

Я разжал пальцы. Болванка стукнулась о доски.

— Сдаёт! — гаркнул Костян от стены раньше самого Гири, и в голосе у него было куда больше, чем полагается на такой случай.

Седой поднял руку.

Я выплюнул капу в ладонь, отступил на край настила и сел, придерживая бок. Вот тут меня наконец и достало по-настоящему.

Внутри всё горело, кровь из брови дотекла до подбородка и капнула на доски, а я сидел, дышал мелко, чтобы не тревожить рёбра, и думал, что улыбаться сейчас, пожалуй, не стоит.

— Держи. — Костян опустился рядом на корточки и сунул мне тряпку, застиранную, зато чистую. — Прижми к брови и не отпускай. Бровь ерунда, это у всех бывает. За первый бой ты дёшево отделался. Кости целы.

— Почти, — честно ответил я.

Он покосился на то, как я держу правый бок, и уточнять ничего не стал, за что ему отдельное спасибо. Помолчал, глядя, как двое поднимают Гирю под руки и усаживают у стены.

— Ты его четырьмя тычками разобрал, — сказал он наконец, ровно, без всякого восхищения. — Я считал.

— Считал?

— Считал. — Костян потёр большим пальцем разбитую костяшку. — А потом ты над ним постоял. Недолго. Вот это я тоже считал.

И отошёл к столу, не дожидаясь, пока я придумаю ответ. Не дурак он, конечно, совсем не дурак…

Седой у стола между тем слюнявил палец и отсчитывал бумажки, долго, вдумчиво, а я пас этот палец глазами куда внимательнее, чем полагается человеку с треснувшим ребром и рассечённой бровью.

— Технарь, — позвал он.

Поднялся я в два приёма и доковылял до стола. Стопку он отделил и придавил тем же ключом.

— На тебя почти не ставили, — сообщил он тетради. — Значит, касса с тебя жирная. Забирай.

Я забрал. Он поднял на меня глаза, и по этому лицу, отученному от выражений, всё-таки проползло что-то живое.

— Где так учат? — спросил он.

— Дома учили.

— Дома. — Седой пожевал губами, обмакнул палец, перевернул страницу. — У нас тут, пацан, все бьют, куда попадут. А ты бил, куда собрался. Разница есть, и её видно. Приходи в пятницу.

Деньги я пересчитал прямо там, у стола, потому что с деньгами этого мира я всё ещё был на «вы». Восемь тысяч! Восемь мятых, тёплых бумажек в кулаке за один вечер и одно ребро.

За субботний турнир, где я отработал три боя при судье, ведомости и подписи в двух местах, мне выдали две. Тут дали вчетверо больше, и никакой ведомости, никакой грамоты с печатью.

Деньги хорошие, ребро треснуло, баланс, если по совести, отрицательный… Но еда, которая держит мои ночные смены, дешевле не становится, а грамотой с печатью кости себе не срастишь, так что баланс подождёт.

Поднявшись наверх вдвоём, мы вышли в промзону, которая после подвального рёва показалась мне глухой, потому что в ушах ещё стоял чужой ор. Костян закурил, пряча огонёк в ладони, а собака через два ряда проводила нас лаем. В свои меня тут, стало быть, так и не записали. Некоторое время мы шли молча, он берёг слова, я берёг бок.

— Тебя заметили, — бросил он у поворота. — Седой в лицо не спрашивает, где кто учился. Ни у кого. А сегодня спросил.

— Это хорошо или плохо?

— Увидим. — Он выпустил дым в темноту. Прошли ещё десяток шагов, и он добавил, всё так же в сторону: — Ты в