Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

У стены, за столом, собранным из снятой с петель двери, сидел человек, которого можно было не представлять. Немолодой, грузный, с лицом, по которому столько раз проезжались кулаками, что оно перестало выражать хоть что-то. Перед ним лежала расчерченная тетрадь, а рядом мятая пачка денег, придавленная гаечным ключом. И вот на пачку я загляделся дольше, чем полагается приличному человеку, ведь там, если по-честному, лежал мой мёд, мой творог и моё мясо на недели вперёд. Он глянул на меня поверх тетради, коротко, прикидывая вес на глаз, и вернулся к своим строчкам.

Меня оценили и занесли в графу. Судя по скорости, в графу «свежее мясо»…

— Кость, — не поднимая головы, уронил Седой. — Новый?

— Мой, — отозвался Костян. — Технарь.

В клубе он ходит Костяном, тут зовётся Костью, и оба имени, судя по всему, честные.

— Технарь. — Одним словом он выложил всё, что думал про технарей. — Снаряд или руки?

Я прошёлся взглядом по стойке у стены, прикидывая, чем тут вообще можно работать. Черенки, обточенные под руку, и не по разу, рядом пара рукоятей, замотанных изолентой поверх трещин. По этим трещинам заведение читалось лучше всякой вывески. А с краю, привалившись к бетону, стояла деревянная болванка, отдалённо похожая на меч. Вот за неё взгляд у меня и зацепился. На кулаках я, положим, тоже умею, но это как объясняться на чужом языке, зная в нём полсотни слов. А палка в руке говорит со мной на родном языке, тут мне и думать не надо.

— Снаряд, — сказал я и выдернул с краю болванку.

Тяжеловата к концу, центр ушёл ближе к середине, рукоять обтёрта чужими ладонями до гладкости. Я крутанул её в кисти, перехватил обратным, вернул, поймал баланс. Инструмент как инструмент, работал я и худшим.

— С Гирей поставлю. — Седой провёл пальцем по строчке и рявкнул поверх гула: — Гиря! Для тебя тут один пришёл.

От дальней стены отделился мой сегодняшний вечер.

Собирали его явно с запасом на две зимы. Плечи в дверной проём боком, шея толще моего бедра, кулаки такие, что погоняло можно было не объяснять. Он сгрёб со стойки палку потолще, крутанул её со свистом, от которого в первом ряду отшатнулись, и выкатился на настил, поигрывая мышцами.

— Ставят на него, — шепнул Костян мне в ухо. — Значит, твоя доля растёт. Он с виду медведь, но не дурак. Не спеши.

Стоило мне всё-таки вставить капу, как рот наполнился вкусом чужой аптечки, кислым и старым. Ну и потерплю, не отравлюсь. Доски спружинили под ногой, едва я ступил, упругие, играющие. Это следовало держать в голове, ведь тут не встанешь как на камень. Гиря напротив развернулся во всю ширь, ловя одобрительный рёв, а я за те несколько секунд, что нам дали разойтись, разобрал его от макушки до стоптанных кроссовок.

Чужое тело я разбирал по косточкам всю свою прежнюю жизнь, только на пользу владельцу, а сегодня приходилось делать то же самое ему во вред. Глаз-то один и тот же.

И докладывал он вот что: правое плечо сидит выше левого и чуть развёрнуто вперёд, старая травма, сросшаяся вкривь, лечили её сами и лечили плохо. Значит, справа замах пойдёт широкий, по длинной дуге, потому что сустав не пустит по короткой. К плечу прилагаются колени, тяжёлые, изношенные, а на таких разворачиваются всем корпусом, как башня. Дышит при этом ртом, часто, распаляя себя ором первого ряда.

Силы в нём хватило бы на троих, а техника хромала. Сочетание знакомое, а обыгрывается оно терпением. Не лезть в лоб, ждать, пока он выдохнется сам.

— Работайте, — уронил Седой, и подвал выдохнул.

Гиря попёр с ходу, как я и ждал от такого азарта: шаг, тот самый широкий замах справа, и удар по длинной дуге, которым он привык заканчивать разговоры в первую же секунду. Тому, кто под него попадал, такого удара хватало с головой. Я качнулся с линии ровно на длину его промаха, палка прогудела мимо плеча и с грохотом обрушилась на доски, а моя болванка уже чиркнула его по запястью, легонько, только чтобы обозначить.

Публика охнула разочарованно: ждали хруста, получили щелчок.

Дальше пошла работа любимая и скучная. Он бил, я уходил, гасил замах в самом начале, ловя его палку у кисти, где рычаг короткий и силы в ударе кот наплакал. Он разворачивался достать меня сбоку, а я к этому времени уже стоял с другой стороны и успевал ткнуть под рёбра. Тук. И ещё раз, тук, каждый раз несильно, ровно настолько, чтобы он это почувствовал и разозлился на градус выше. Злой большой человек тратит себя вдвое быстрее, а мне только того и надо, потому что дыхалка у меня жиденькая, и я про это знаю твёрдо.

Секунд через сорок он засипел, а в гуле прорезались смешки; от стены гаркнули: «Ги-и-иря, ты его хоть тронь!» Вот это для такого бойца хуже любого удара.

А тронуть он меня всё-таки сумел, потому что дураком, как честно предупреждали, не был.

Он перестал гоняться и попросту принялся давить, широко, отсекая мне полнастила, а я, замотавшись, отступил на шаг дальше, чем следовало, и упёрся спиной в чужие плечи первого ряда. Уходить оказалось некуда. Палка влетела мне под правую руку.

Хрустнуло так, что охнул не только я. Меня выключило на полсекунды. Подвал отъехал куда-то за стену, будто голову сунули в ведро. Вдох получился ровно наполовину, а вторая половина застряла и обожгла…

Седьмое ребро, трещина, не перелом.

Чужое ребро я вижу с трёх шагов, а в своём пришлось копаться на ощупь. Вывод напрашивался простой. Ещё один такой заход, и отсюда меня понесут за ноги. Тело мне досталось старательное, две недели я его строил по ночам, только держать удары я его ещё не выучил. Значит, заканчивать надо сейчас, на его злости, пока она горячая.

А заодно во мне поднялось то, чему я обычно ходу не даю.

Целитель — это ведь кем я стал, а не кем родился. До Академии, до всех её печатей и жетонов, был мальчишка на своей первой войне, которого научили обращаться с людьми задолго до того, как научили их латать. Потом я двести лет собирал чужие тела обратно и держал ту, раннюю часть себя на коротком поводке, потому что целителю