Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

Латынь я проговаривал одними губами, как заклинание. Назавтра занёс в блокнот: haemoglobinum, то, что переливается цветами, и collagenum, то, чем я крою заново. Блокнот, подбиравшийся к сотне записей, был лучшей моей библиотекой, а библиотеки у меня, поверьте, бывали знатные.

С кожей я управился на удивление дёшево. Дальше начиналось то, из-за чего мой единственный подвальный бой едва не кончился скверно.

Дыхалка, ахиллесово моё горло. Техника у меня на пару жизней старше, чем у любого в этом городе, а то и мире, а лёгкие достались семнадцатилетние, необъезженные, и в честной работе их хватало минуты на две. В подвале это чуть не вышло боком. Вёл я по всем статьям, снимал чужие замахи ещё на подходе, а потом начал хватать воздух ртом, замотался, отступил не туда и поймал палку под рёбра ровно потому, что дышать стало нечем.

Значит, лёгкие. Прижав ладонь к груди, я полез вглубь осторожно, впервые толком, потому что орган этот тонкий и нежный, собранный из миллионов крошечных пузырьков-альвеол, и грубость тут неуместна. Задача понятная: раскрыть спавшиеся дольки, где кровь встречается с воздухом, добавить рабочей площади. Чем больше площади, тем больше кислорода за вдох и тем дольше держишься. Ну и диафрагму подтянуть, главную дыхательную мышцу, тот купол под лёгкими, что качает воздух не хуже кузнечного меха. Мышцу-то я строить научился, руку набил за недели ночных смен.

Такого вмешательства я себе прежде не устраивал, и отозвалось оно скверно.

Кожа зудела приятно, кости ныли гулко и терпимо, а грудь мне обожгло. Изнутри прокатилась саднящая, царапающая волна, будто я разом вдохнул зимнего воздуха, горло свело. Наружу рванулся кашель, сухой и злой. Лицом я уткнулся в подушку, чтобы его приглушить. И всё равно кашлял, давился, тянул следующий вдох через силу. Организм не понимал, что с ним делают, пытался выкашлять непрошеного строителя, потому что ничего другого он не умеет.

— Ти-ихо, — прохрипел я в подушку. — Свои. Свои же, дурак.

С соседней кровати донеслась возня, скрипнула панцирная сетка, засопели недовольно и сонно. Я замер, придержал кашель в горле, переждал. Дима повозился, натянул одеяло на ухо и уплыл обратно. Пронесло.

Дальше пошло медленнее, микроскопическими шажками. Раскрыл несколько долек, подтянул волокна диафрагмы, отступил, отдышался; ещё чуть-чуть, и снова отступил. Кашель накатывал волнами, я гасил его в подушку и работал между приступами. Дорого и мучительно, зато под конец грудь брала воздух чуть глубже, на полвдоха больше вчерашнего.

Полвдоха иногда решает весь бой.

А под грудиной тем временем осталось тёплое пятнышко на самом донышке. Я заглянул в резерв и чуть не выругался вслух.

Четыре процента. Четыре!

Кожа съела мало, а лёгкие выпили меня досуха. В руках расползлась знакомая ватность, под пледом меня пробрал озноб. Мёд с тумбочки я приговорил бы весь разом, да только что толку от трёх ложек, когда просело так глубоко? Тут банками надо, а мёд, зараза, денег стоит.

Лежал я, дышал вполгруди, бережно, чтобы не спровоцировать новый приступ, подводил баланс. Кожа чище, дыхалка длиннее вчерашнего. В казне пусто. Мёда нужно втрое против прежнего, деньги я беру в подвале рёбрами да в раздевалке банками. Круг замыкается, аккуратный и беспощадный, как хорошая смета.

Кашель снова подкрался к горлу, но я задавил его, зажмурившись.

— … Нормально? — раздалось с соседней кровати. Хрипло, сонно.

За всё время под одной крышей Дима спрашивал у меня про брелок, про траву и про котов, которых не видел. Про меня самого — ни разу. Он и сейчас лежал ко мне спиной и головы не повернул, но ведь спросил…

— Нормально, — сказал я. — Простыл, кажется. Спи.

— М-м, — отозвался Дима и через минуту уже дышал ровно и глубоко, той самой полной грудью, которую я себе всю ночь выцарапывал по полвдоха.

Уснул я быстро, как проваливаются. За окном сопел гарнизон, теперь впятером, в груди саднило и заживало разом, кожа тихо зудела. Стройка шла по всем участкам, хозяин на нуле и, в общем, доволен. Медь слушается, мазь кормит казну, а тело помаленьку дорастает до техники, которой я его гружу.

А утром меня разбудила тишина.

Лежал я и никак не мог сообразить, что не так, потому что будит обычно звук, а тут вышло наоборот. Под окном не возились. Не шипели, не делили место на отмостке, не роняли с карниза жестянку. За эти недели я притерпелся засыпать и просыпаться под их, кошачий, гарнизонный быт, как привыкают к ходикам в чужом доме, и заметил его только теперь, когда он взял и пропал.

Свесив ноги с кровати, я сунулся к стеклу.

Внизу было пусто. Ни рыжего, ни дымчатого ветерана, ни завхоза с белым пятном на груди, ни даже наглой Шпроты, который дрыхнет где придётся и не боится вообще ничего. Обычный двор, серое утро, дворник шаркает метлой у баскетбольного кольца, из соседнего корпуса выползают заспанные первокурсники.

Ушли. Все пятеро, разом.

Вот тут я и обернулся к двери.

Под ней белел сложенный вчетверо листок.

Я подцепил его и развернул. Буквы валятся набок, будто ставить их учили наспех, между делом; почерк корявый, детдомовский, и полупамять тела отозвалась на него сразу, глухо и мерзко, как отзывается больной зуб на ледяную воду. Я придержал это ощущение и попробовал вытянуть за ним хоть что-нибудь: лицо, кличку, случай, ещё что. Не вытянул. Осталась одна тошнота да твёрдое, идущее откуда-то из-под рёбер знание: этого человека мой предшественник знал. И боялся.

«Есть люди. Хотят поговорить. Сегодня в шесть.»

Ни подписи, ни адреса.

Подписи не поставили, потому что я, по их расчёту, и так должен понимать, от кого это. А адрес не написали по причине куда более простой: идти мне никуда не надо. За мной придут.

И ведь листок лежал под моей дверью. Не в почтовом ящике внизу, не у вахты, не сунутый Полине с просьбой передать. Под дверью двести седьмой, на втором этаже, куда с улицы попадают через кодовый замок с намалёванным рядом «не забудь, дурак!!!» и мимо тётки в коричневой кофте, которая помнит в лицо каждого студента с прошлого века.

Кто-то ночью прошёл всё это, поднялся на мой этаж, встал у моей двери и наклонился, чтобы просунуть бумажку в щель. А я в это время спал в двух шагах, за фанеркой с замком, который открывается шпилькой.

Я убрал листок в карман треников, где со