Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

переднюю. Нижний замок снова потребовал плеча и поднятой ручки. Хлудов стоял рядом, держал папку под мышкой и не предлагал помощи. Видимо, человек, взявшийся знакомить купеческую дочь с князем, должен был самостоятельно справляться хотя бы с собственной дверью.

На крыльце Парамон Ильич остановился.

— В субботу к пяти.

— Я помню.

— И князю прежде времени ничего не говорите.

— До знакомства с вашей дочерью я не стану говорить о ней даже с самим собой.

— Себе можете говорить что угодно. Другим — осторожнее.

Парамон Ильич поклонился и сошёл со ступеней. Я закрыл дверь, прижал её плечом и повернул ключ. За окном удалились тяжёлые шаги, затем скрипнула калитка. Я постоял у запертой двери, пока шаги Хлудова не стихли за калиткой, и вернулся в кабинет. Обе свечи ещё горели. Одна успела оплыть сильнее другой; на скатерть натекло немного воска, а над фитилём вырос чёрный нарост. Я снял его щипцами, погасил вторую свечу и сел за стол. Князь Илларион Петрович Неретинский оставался лучшим мужем для женщины, которой я не видел, и единственным человеком в этом городе, о котором мне требовалось узнать всё, не объясняя никому зачем.

На краю стола лежали дневниковые тетради Алексея. Я заметил их ещё в дороге, затем снова перебрал вечером, но до чтения не дошёл. Теперь они приобрели практическую ценность. Человек прожил в Америке около пяти лет, пересёк океан, вернулся в Россию и, возможно, оставил после себя не только каталог, одежду и несколько неразборчивых записей. Где-нибудь могли существовать деньги, доля в деле, имущество, долговое обязательство в его пользу или хотя бы знакомство с человеком, способным помочь. Тысяча восемьсот рублей заставляла с уважением относиться даже к маловероятным возможностям.

Я не стал начинать с самой ранней тетради. Детские годы, первые обиды и семейные воспоминания Алексея — если он вообще их записывал — не могли остановить Хлудова. Меня интересовали последние годы: чем этот человек владел, на что жил, кому платил и от кого ожидал денег. Я разложил тетради по датам, которые удалось разобрать на первых страницах, и выбрал одну из поздних. После этого открыл её примерно с середины, пропустив ещё несколько листов, и только тогда придвинул свечу.

Тетрадь когда-то намокла. Края страниц выгнулись, некоторые листы слиплись у корешка, а по нижней части бумаги проходили широкие разводы. На двух страницах чернила расплылись так, что строки превратились в бурые полосы. Вероятнее всего, вода попала в сундук во время морского перехода. Я попробовал разделить слипшиеся листы ногтем, почувствовал, как размокший край начал расслаиваться, и оставил их в покое. Даже полезный документ не становился полезнее после того, как его разрывали пополам.

Почерк оказался хуже состояния бумаги. Алексей писал быстро, наклонял строки вниз и сокращал слова так, словно рассчитывал читать их только сам. Основной текст шёл по-русски, но между русскими словами появлялись английские названия, отдельные французские обороты, цифры и пометки, не объяснённые нигде. В одном месте он дважды сослался на человека одной начальной буквой. В другом написал «как прежде», не сообщив, что именно происходило прежде. Для владельца дневника этого было достаточно. Для человека, получившего дневник без памяти владельца, каждая такая фраза превращалась в небольшое издевательство.

Я взял чистый лист и разделил его на четыре части: деньги, имущество, люди, места. Такой порядок был грубым, но позволял хотя бы не читать всё подряд. Если Алексей упоминал крупную сумму, дом, землю, долю, возвращаемый долг или постоянный доход, запись должна была попасть в одну из граф. Остальное можно было оставить на другой вечер. В правом верхнем углу я написал дату, затем перечеркнул её: день и без того был записан в слишком многих неприятных бумагах.

Первая разобранная запись содержала три расхода. Возле одного стояло английское слово, которое могло означать плату за комнату; возле другого — слово «paper». Речь могла идти о бумаге для письма, газете, документе или чём-нибудь ещё, что Алексей не счёл нужным уточнить. Третья сумма не имела пояснения вовсе. Все три были слишком малы для капитала и слишком непонятны для счёта. Я перенёс их на отдельный край листа, потому что человек, ищущий тысячу восемьсот рублей, быстро учится не пренебрегать даже цифрами, которые пока не понимает.

На следующей странице нашёлся адрес. Номер дома читался ясно, название улицы было написано по-английски и дважды исправлено. Города Алексей не указал. Возможно, считал его очевидным; возможно, продолжал запись, начатую несколькими страницами раньше. Я занёс адрес в графу «места», а рядом поставил вопросительный знак. Получился первый конкретный результат вечера: где-то в Америке существовал дом с определённым номером на неизвестной улице неизвестного города. Хлудова этим сведением можно было поразить, но едва ли удовлетворить.

Дальше шли жалобы на дорогу. Алексей ругал тряску, опоздание, дорогой ночлег и человека, обещавшего приготовить экипаж раньше. Имени человека не было. Название места размыло водой. Запись занимала почти страницу и не сообщала ничего, кроме того, что прежний владелец тела тоже уставал в дороге и считал чужую нерасторопность достойной сохранения для потомства. Я потёр поясницу, которая после кареты всё ещё отзывалась тупой болью, и впервые почувствовал между нами некоторое сходство. Оно не имело финансовой ценности.

Я перелистнул ещё несколько страниц, высматривая большие суммы, повторяющиеся фамилии и слова, похожие на обозначение собственности. Попалось английское имя, затем французская фраза, смысл которой я понял лишь наполовину. Ниже стояли две цифры, разделённые чертой. Это мог быть долг, цена, дата или результат какого-нибудь расчёта. Я переписал всё как было, оставив рядом свободное место. В прежней жизни данные без контекста назывались мусором и обычно удалялись до начала работы. Здесь мусор мог оказаться единственным следом денег, поэтому его приходилось бережно складывать в новую стопку.

Через некоторое время я понял, что ищу неправильно. Дневник не был бухгалтерской книгой и не собирался отвечать на мои вопросы в том порядке, в каком я их задавал. Алексей писал о том, что занимало его в конкретный день, а не готовил отчёт тому, кто получит его тело, имя и долги. Если у него и имелись деньги, они могли скрываться за фразой «условились по-прежнему». Если существовало имущество, ему хватило бы назвать его «моим». Если кто-то был должен ему крупную сумму, должник вполне мог проходить под одной буквой.

Я отложил тетрадь и открыл другую, ближе к концу. На последних страницах почерк стал ещё неровнее, однако это могло объясняться качкой, плохим столом или простой спешкой. Я не стал придумывать причину. Одна запись