Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

состояла почти целиком из английских слов, среди которых удалось разобрать адрес и пометку об уплате. Другая снова содержала расходы. Третья рассказывала о дороге, погоде и потерянном времени. Никакого банка, дома, поместья, закладной в пользу Алексея или человека, готового прислать ему тысячу восемьсот рублей, на этих страницах не обнаружилось.

Это ещё ничего не доказывало. Я прочитал несколько разрозненных записей из нескольких лет и не мог на таком основании объявить Алексея бедным. Тетради требовали привычки к почерку, сопоставления дат и, возможно, отдельного списка всех имён и адресов. На одну страницу мог уйти вечер, а нужная строка могла находиться под размытой частью листа. Дневники не отказывались отдавать сведения. Они просто не признавали моей срочности.

Я посмотрел на свою руку, лежавшую рядом с тетрадью. Этими пальцами Алексей держал перо, выводил торопливые строки и сокращал имена знакомых. Теперь ими пользовался я, но почерк от этого понятнее не становился. За один день мне досталось много чужого: тело, имя, американское прошлое, дом, типография и долг, способный отнять последние два пункта. Всё требовало заботы, объяснений или денег. Чужая невеста в этот перечень пока точно не требовалась, как бы удобно Хлудов ни укладывал её рядом с закладной крепостью.

Я снова открыл тетрадь и прочёл ещё две страницы. На первой Алексей записал мелкие расходы и дважды ошибся в сложении. На второй пожаловался на дорогу, после чего перешёл на английский и закончил фразу сокращением, которого я не понял. Внизу оставалось свободное место, но следующую запись он начал уже с нового листа. Я некоторое время рассматривал пустую половину страницы, словно пропущенный ответ мог проявиться при свечном свете, затем закрыл тетрадь.

На моём листе остались один адрес без города, несколько сумм без назначения, два английских слова, французский оборот и три вопросительных знака. В графе «имущество» не было ничего. В графе «деньги» находились только расходы. Графа «люди» содержала одну начальную букву и английскую фамилию, которая могла принадлежать хозяину гостиницы, деловому партнёру или человеку, продавшему Алексею сапоги. Для первого расследования результат был честным: я потратил время и узнал, насколько мало способен узнать быстро.

Я убрал лист между страницами, не сгибая повреждённую бумагу, сложил тетради на краю стола и погасил свечу. В темноте пришлось подождать, пока глаза привыкнут к слабому свету из коридора. Потом я взял второй подсвечник и прошёл в спальню, по дороге проверив хозяйственную дверь. Нижний замок передней я трогать не стал: за один вечер он свою преданность дому уже достаточно доказал.

Глава 9

Утром имя князя вспомнилось не первым. Первым вспомнился долг. Я открыл глаза, увидел над собой незнакомый потолок и несколько секунд лежал спокойно, пока вчерашний день вспоминался частями. Михаил умер. Дом принадлежал мне и одновременно был заложен Хлудову. В субботу предстояло познакомиться с Анфисой Парамоновной. Где-то в городе жил князь Илларион Петрович Неретинский, которого следовало проверить на пригодность к чужому браку. Последняя задача выглядела наиболее нелепой, поэтому мозг предусмотрительно поставил её в конец.

За дверью спальни звякнула посуда. Прасковья Ивановна уже пришла. Она успела открыть хозяйственную часть дома. Теперь Прасковья Ивановна уверенно ходила по кухне, потому что точно знала своё место и без завещания. Я сел на кровати. После кареты болела спина, после дневников — глаза, а ворот рубахи за ночь успел смяться так, будто тоже не одобрял моего положения.

На стуле лежала одежда Алексея. В сундуке находились его вещи, на столе — его бумаги, в зеркале меня ожидало его лицо. Вчера всё это ещё можно было считать чрезвычайным происшествием. Утром оно превратилось в хозяйство.

Я оделся, умылся холодной водой и вышел в гостиную. Прасковья Ивановна поставила на стол кашу, хлеб и чайник. Рядом лежала записка Лапшина, которую я уже видел вечером: Климов должен был прийти около десяти часов, чтобы показать мастерскую и объяснить её состояние. Значит, до первого делового разговора у меня оставалось время решить, чего я от него хочу.

— Который час? — спросил я.

Прасковья Ивановна посмотрела на часы у стены.

— Девятый прошёл.

Я попробовал кашу. Она была горячей, густой и требовала внимания, которое мне хотелось бы отдать бумагам. Вчера Лапшин назвал три имени: Климов присматривал за мастерской, Рогов получил расчёт и подрабатывал в другом месте, ученичество Егора приостановили. Эти люди ещё не исчезли, но уже начали расходиться от типографии в разные стороны. Через неделю Рогов мог найти постоянное место, Егор — другое ремесло, а Климов решить, что незачем дважды в неделю проверять чужую пыль. Решение требовалось принять сейчас.

Заниматься типографией мне не хотелось. Это чувство отличалось приятной ясностью. Я не мечтал стоять над кассами, отличать одну литеру от другой, закупать бумагу и выяснять, почему вчерашний оттиск был чёрным, а сегодняшний получился серым. В прежней жизни мне хватало людей, которые понимали производство лучше меня. Я занимался аудиторией, предложением, доверием и следил, чтобы человек переставал откладывать покупку. Всё остальное происходило в помещениях, куда я входил лишь на короткие совещания. Здесь совещание предстояло проводить в помещении, которое принадлежало мне вместе со всеми неисправностями.

Продажа оставалась возможным выходом, если долг нельзя будет погасить иначе. Но пустая мастерская с распущенными людьми была набором тяжёлых предметов в заложенном доме. Работающая типография, пусть даже маленькая, представляла собой предприятие: мастеров, порядок, способность принять заказ и выполнить его. Покупатель мог заплатить за такую способность больше, чем за железный пресс, который ещё следовало научиться использовать. Выходило, что для удобной продажи типографию сперва нужно было спасти.

Кроме того, она уже работала на меня, хотя не напечатала ни одного листа. Для Лапшина я был наследником Михаила Андреевича и владельцем типографии. Для Хлудова — владельцем типографии и должником. В городе, вероятно, существовали и другие определения моего нынешнего положения, но предприятие придавало каждому из них деловой вид. Молодой дворянин, вернувшийся из Америки, мог оказаться кем угодно. Хозяин типографии был человеком с адресом, вывеской и понятным занятием. К нему можно было прийти с заказом, счётом, просьбой или жалобой. Это было ещё не уважение, но уже место в нынешней системе. Закрытая мастерская превращала меня в человека, получившего имущество и не сумевшего им распорядиться. Открытая давала возможность хотя бы выглядеть тем, у которого есть реальные планы на будущее.

Я доел кашу и перенёс чай в контору. Там на столе лежала производственная книга, принесённая Лапшиным вместе с остальными бумагами. Вечером я отложил её ради писем и долгов, теперь