Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

— Бумага дорогая, — сказал Климов. — Если оставлять столько пустого места, заказчик спросит, за что платит.

— За то, что его объявление прочтут.

— Он платит за набор и лист.

— Пока платит.

Климов выпрямился. Моё последнее слово он явно отнёс к тем красивым прикрытиям, которыми новый хозяин собирался заменить отсутствие опыта. Рогов взял книгу за нижний край и немного повернул к свету. Потом осторожно провёл ногтем возле тёмной рамки, не касаясь самого оттиска.

— Тут не всё с одного набора, — сказал он.

— Что именно?

— Вот это, по краям. Отдельная работа. И рисунок отдельно. На нашем прессе так сразу не выйдет.

— Значит, сразу делать не будем.

Он посмотрел на меня, проверяя, действительно ли услышал отказ от чуда.

— И цветного такого не будет, — добавил Рогов.

— Не будет.

— Бумага тоже другая.

— Возьмём ту, которую можно купить здесь.

— Тогда выйдет не так.

— Степан Лукич, мне не нужно, чтобы вышло так. Мне нужно понять, почему человек остановит взгляд именно на этом листе. То, чего у нас нет, копировать не станем. То, что можем сделать лучше прежнего, сделаем.

Рогов ещё раз посмотрел на образец и кивнул. Согласия в этом движении не было; он лишь признал, что новый хозяин пока не требует невозможного. Егор стоял с другой стороны верстатки и пытался читать крупные английские буквы.

— А здесь что написано? — спросил он.

— Название.

— Чего?

Я посмотрел на строку. Первое слово разобрал, второе могло оказаться фамилией, местом или товаром.

— Человека, желавшего, чтобы его заметили.

— Его заметили?

— Книга доехала до России. Для начала неплохо.

Егор провёл пальцем в воздухе над затейливой буквой, не решаясь коснуться страницы.

— Мы такое сможем?

— Не всё. И не завтра.

Он немного отступил, однако разочарования не показал. Для шестнадцати лет слова «не завтра» оставляли гораздо больше будущего, чем для Климова. Я перелистнул ещё несколько страниц. Каталог сам создавал нужное мне впечатление. Он был тяжёлым, настоящим и прибыл из мира, который никто из троих не мог проверить без долгого путешествия. Мне не требовалось рассказывать о типографиях Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии, которых я не видел. Достаточно было положить перед людьми книгу и не мешать ей подтверждать моё американское прошлое.

— Там так печатают в каждой мастерской? — спросил Климов.

— В Америке много мастерских, Яков Осипович. Одни печатают лучше, другие хуже. Эта книга показывает то, чем её составители хотели похвастаться.

— Стало быть, не всю правду.

— Правду, выбранную для показа.

Климов снова посмотрел на страницы. Мы понимали друг друга лучше, чем ему хотелось показать. Он видел не великое американское будущее, а хорошо составленное доказательство чужой успешности. Именно этому я и собирался его научить, хотя слово «научить» в отношении Якова Осиповича пока лучше было не произносить.

Кот вышел из-под стола, обошёл наши ноги и сел возле пресса. Егор опустил руку, надеясь погладить его, но кот поднял лапу. Ученик вовремя отступил.

— Он тоже нанят? — спросил Егор.

— У него особые условия, — сказал я. — Не получает жалованья, не признаёт распоряжений и приходит, когда считает нужным.

— Стало быть, не нанят, — заметил Климов.

— Тогда он владелец. Это объясняет поведение.

Кот начал умываться. Судьба мастерской, американский каталог и возвращение работников не требовали от него изменения распорядка.

Я закрыл книгу и оставил ладонь на обложке.

— Положение у нас превосходное.

Климов посмотрел на пустую производственную книгу. Рогов — на пресс. Егор — на меня. Пауза получилась именно той длины, которая требовалась. За семнадцать лет я научился видеть секунду, когда недоверие ещё не стало скукой. Большой зал помогал светом и ожиданием тысяч людей. Здесь мне достались запах старой бумаги, пятна краски на полу и три человека, уже знавшие, что заказов нет. Зато никто из них не мог уйти со словами, что я скрыл положение дел.

— У нас нет ни одного заказа, — продолжил я. — Значит, нет просроченной работы. Нет заказчиков, которых мы уже успели рассердить. Нет обещаний, данных без согласия Якова Осиповича. Почти нет денег, поэтому и тратить их без счёта мы не сможем. Начинаем с места, где всякая ошибка ещё впереди и её пока можно не совершить. Ошибки всё равно будут. Но это будут наши ошибки, и исправлять их станем мы сами.

Климов скрестил руки. Рогов опёрся ладонью о край пресса. Егор слушал, чуть приоткрыв рот. Я уже различал их ритм. Климову требовался порядок, Рогову — физическая возможность, Егору — движение. Одной речью нельзя было дать им жалованье или клиента, но можно было показать, что в моей голове они занимают не одно общее место под названием «работники».

— Яков Осипович будет говорить мне, когда срок невозможен, — сказал я. — Не после того, как я его назвал, а прежде. Степан Лукич будет защищать пресс, бумагу и качество от моей торопливости. Если я потребую невозможного, он не станет портить работу ради моего самолюбия. Егор Никитич будет носить пробы, объявления и поручения по городу. Судя по тому, как он сегодня вошёл, к зиме придётся проверять, касается ли он земли хотя бы на поворотах.

Егор невольно посмотрел на свои сапоги.

— Я не бегу в мастерской.

— И правильно. Летать будете на улице.

Рогов усмехнулся, опустив голову. Климов сохранил прежнее выражение лица, но скрещённые руки немного расслабились.

— Я не обещаю вам лёгкой службы, — продолжил я. — Не обещаю, что в понедельник у двери выстроятся заказчики. Не обещаю нового пресса, гор бумаги и денег, которых у меня сейчас нет. Зато пустой мастерской не обещаю тоже. И тишины не обещаю.

— От шума жалованье не прибавляется, — сказал Рогов.

— Поэтому шум должен приносить деньги.

Я снова раскрыл каталог, теперь на странице с небольшими объявлениями и карточками.

— Люди считают, что приходят в типографию за листом бумаги. На листе может быть объявление о продаже лошади. Приглашение на обед. Извещение о собрании. Условия найма. Письмо, которое прочтут десятки людей вместо одного. Человек заплатит нам за бумагу и краску, а уйдёт отсюда с проданной лошадью, полным столом гостей, устроенной свадьбой или спасённым добрым именем.

Климов провёл пальцем по краю верстатки.

— Это если лошадь