Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

— Если жить скромно? — спросил я.

— А вы как собирались?

— Теперь — скромно.

— Тогда не жгите по две свечи там, где хватает одной. Не топите пустые комнаты. Вина к столу не держите без гостей. За воду платите вовремя.

— А жалованье ваше?

Она назвала сумму. Я записал её рядом с тем, что уже сообщил Климов о работниках. Общий месячный расход на четверых составил около сорока двух рублей.

— Платить по-прежнему? — спросил я.

— Мне — в конце месяца.

— Работникам по субботам.

— Так Михаил Андреевич делал.

— Значит, пока сохраняем.

Прасковья Ивановна подвинула ко мне тарелку.

— Считайте после обеда. Остынет.

* * *

К вечеру Климов разобрал оставшийся набор и составил перечень недостающих литер. Рогов очистил часть пресса, нашёл ещё два места, которые следовало подтянуть, и отказался назвать окончательную сумму до осмотра при дневном свете. Егор перебрал бумагу, трижды перенёс одну и ту же пачку и лишь с четвёртого раза поставил её туда, куда Климов показывал с самого начала. Заказов по-прежнему не было, но мастерская уже производила рабочий шум, а это после вчерашней тишины казалось почти выручкой.

Глава 11

Около семи работники ушли. Климов запер шкафы, проверил рабочий вход и оставил мне список необходимого на завтра. Рогов унёс только фуражку и собственный сюртук, хотя по тому, как внимательно он оглядел пресс, можно было подумать, что станок следовало доверять мне под расписку. Егор выбежал во двор последним, вернулся за забытой тряпкой, получил от Климова указание не уносить её домой и снова исчез за дверью.

Я остался посреди наборной. На верстатках лежали подписанные пачки бумаги, возле пресса стояли инструменты, а в производственной книге появилась первая запись после смерти Михаила. Она ещё не означала, что типография работает. Она означала, что три работника пришли утром и собираются прийти завтра. Для дела без клиентов это был пока единственный измеримый результат.

Я прошёл по мастерской, закрыл окно и проверил рабочую дверь. Кот сидел на верхней полке. Он наблюдал за окончанием дня спокойно: у него не было ни жалованья ни долгов. Когда я поднял голову, он отвернулся. Отчёт владельцу был закончен.

Прасковья Ивановна оставила ужин, напомнила об экономии свеч и ушла через хозяйственную дверь. После её ухода дом затих не сразу. На кухне ещё долго подавал голос остывающий горшок, в мастерской потрескивали оконные рамы, с улицы доносились голоса.

Я перенёс в кабинет денежную книгу, производственный список и лист с расчётами. В мешке оставалось двести десять рублей серебром. Около тридцати пяти требовалось на бумагу, краску, масло, топливо и мелкий ремонт. Жалованье Климову, Рогову, Егору и Прасковье Ивановне составляло примерно сорок два рубля в месяц.

Я несколько раз пересчитал расходы, сначала подробно, потом округляя в выгодную сторону. Выгодная сторона не проявила благодарности. После необходимых покупок и ближайших выплат свободными оставались примерно сто рублей. При самом скромном хозяйстве и полном отсутствии заказов их хватало на четыре или пять недель.

Я открыл календарь и отсчитал срок. Получился промежуток между восемнадцатым и двадцать пятым сентября. Покров приходился позже. Хлудов дал мне время до Покрова. Деньги соглашались ждать меньше. Я записал обе даты на полях. Нижнюю обвёл, верхнюю оставил без украшений. В прежней жизни прогноз с двумя границами называли осторожным. Здесь он означал лишь, что я не знаю, в какой именно день перестану платить людям.

Типография оставалась лучшим из доступных решений, но перестала выглядеть достаточным. Нужен был запасной актив: имущество Алексея, деньги, вложения, право на получение суммы — что угодно, не находившееся под крышей Хлудова. Вчерашнее чтение дневников дало адрес без города, несколько расходов и доказательство того, что прежний владелец тела тоже не любил плохие дороги. Сегодня требовалось искать внимательнее.

Я достал тетради и положил рядом лист с четырьмя графами. Начинать с детства по-прежнему не собирался. Меня интересовало время перед отъездом в Америку: что Алексей оставил в России, кому поручил дела и существовало ли место, куда можно было явиться с его паспортом и получить хотя бы часть денег.

Ранние тетради я отложил. Взял ту, где русские записи ещё преобладали над английскими, и нашёл несколько дат перед началом американского периода. Почерк на этих страницах был ровнее. Бумага не успела пострадать от морской воды, строки не расплывались, однако ясности это почти не прибавило. Алексей писал для себя и считал излишним объяснять человеку с собственным именем, какой дом он называет домом, и о какой земле идёт речь.

Первые страницы снова не дали ничего полезного. Он жаловался на человека, опоздавшего к назначенному часу, записал стоимость обеда и несколько раз упомянул упаковку книг. В одном месте долго рассуждал, какие вещи стоит брать в дорогу, но перечислил только те, которые решил оставить. Человек собирался пересечь океан и посвятил больше места двум неудобным сундукам, чем собственному состоянию.

Я уже хотел перейти к следующей тетради, когда заметил повторяющееся слово возле трёх разных дат. Сначала речь шла о доме, затем о земле, потом о последнем расчёте. Между этими записями стояли встречи, подписи, ожидание денег и недовольство расходами на оформление. По отдельности строки ничего не доказывали. Вместе они складывались в последовательность, которую я до этого не видел. После смерти родителей Алексей распродавал их имущество.

Я придвинул свечу и перечитал несколько страниц. О смерти он писал скупо. Не описывал ни последние дни, ни похороны, ни собственное горе. Просто после одной даты родители ещё появлялись в настоящем времени, а через несколько листов дом уже требовал продажи, потому что оставаться в нём он не собирался. Затем исчезла земля. Следом пошли расчёты за остальные вещи.

Я взял чистый лист и выписал все упоминания. Дом — продан. Земля — продана. Оставшееся имущество — распродано либо передано покупателям вместе с домом. Несколько сумм стояли рядом с расходами на дорогу и подготовку к отъезду. Точного общего итога Алексей не вывел, но смысл повторялся ясно: он не оставлял в России запасного места, куда собирался вернуться в случае неудачи.

Это был не вынужденный отъезд. По дневнику он сам хотел покончить с прежней жизнью, увезти полученные деньги и начать всё заново без семейной опеки. В строках чувствовалось облегчение. Я понимал это чувство лучше, чем хотелось. Разница состояла в том, что он избавился от имущества добровольно, а