Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

На верхней полке шкафа нашлось свободное место. Я положил топор вдоль стены, рукоять повернул наружу, чтобы его можно было снять, не перебирая книги и папки. Перед сном я вернулся в спальню и осмотрел приготовленную одежду. При свечном свете мундир выглядел вполне прилично. Утро могло изменить оценку, однако другого парадного комплекта у меня всё равно не было.

Я погасил свечу. Мундир остался проветриваться возле окна.

* * *

Утром мундир выглядел лучше, чем я ожидал, и хуже, чем выглядел вечером при одной свече. Дневной свет обнаружил на правой фалде две бледные полосы, на плече — пыль, которую щётка только распределила тоньше, а возле нижней пуговицы — небольшое пятно неизвестного происхождения. Я попробовал пройтись по нему сухим платком. Пятно посветлело по краям и стало заметнее в середине. После второй попытки оно приобрело законченный вид и право остаться. Иного парадного платья всё равно не было.

Я надел рубаху, жилет и мундир, завязал галстук перед зеркалом, развязал и завязал снова. Со второй попытки узел получился менее красивым, зато перестал напоминать перевязку после ранения. Высокий воротник удерживал голову в положении, которое должно было выражать дворянское достоинство, даже если сам дворянин хотел посмотреть себе под ноги. Алексей, заказывая этот комплект, либо обладал более тонкой шеей, либо считал свободное дыхание необязательным условием официального выхода.

Пуговицы застегнулись все. Это уже превосходило мои ночные ожидания. Я повернулся перед зеркалом сначала одним боком, потом другим. Издали мундир выглядел прилично. Вблизи — нарядом, который проделал долгий путь и не успел попасть в руки опытной прислуги. Последнее соответствовало истине настолько полно, что я решил не бороться с достоверностью.

Перед выходом я заглянул в кабинет. Рукоять томагавка выступала с верхней полки шкафа. Вечером она придавала комнате оттенок американского приключения; утром смотрелась частью имущества, которое следовало держать подальше от случайных посетителей. Я поправил оружие, задвинув его глубже, и закрыл дверь кабинета.

До собора оставалось достаточно времени, но идти пешком в парадном мундире через незнакомый город мне не хотелось. Я нанял извозчика возле перекрёстка. Я назвал место уверенно — избавил собеседника от лишних вопросов. Извозчик кивнул, дождался, пока я устроюсь, и тронул лошадь.

Первые две улицы прошли без происшествий. На третьей впереди показался тяжёлый воз. Его колёса медленно перемалывали сухую землю, поднимая за собой густую серую пыль. Наш извозчик крикнул вознице, принял вправо и обогнал телегу именно в том месте, где пыль стояла плотнее всего. Я успел отвернуть лицо. Мундир отвернуться не смог.

Серое облако прошло по рукаву, груди и коленям. Часть пыли ушла дальше, часть решила сопровождать меня до собора. Я провёл ладонью по сукну и оставил на нём длинный след. Пришлось остановиться. Ещё несколько таких улучшений могли превратить парадный мундир в наглядную историю моего пути от дома.

На следующем повороте навстречу проехала карета. За ней двигались ещё две коляски и открытые дрожки. Лошади били копытами по сухой дороге, колёса поднимали новую пыль. К тому времени, когда показалась соборная площадь, нижняя часть мундира приобрела тот же оттенок, что сапоги, сиденье и большая часть города. Ночью я мог не чистить его вовсе.

Эта мысль не принесла огорчения. Напротив, избавила от необходимости жалеть о результате. Город взял мой вечерний труд, смешал с дорожной пылью и вернул в виде вполне местного парадного вида. У некоторых господ, прибывавших к собору, сапоги и полы мундиров выглядели немногим лучше. Разница состояла в том, что возле их экипажей уже двигались слуги с щётками и платками, а мой извозчик интересовался только платой.

Я рассчитался и отошёл к краю площади. Смахивать пыль руками больше не стал. Вчера я приготовил три объяснения для неидеального платья. Дорога успела сделать все три ненужными: пятна теперь терялись среди свежей пыли, а складки выглядели естественным следствием поездки. Если кто-нибудь спросит, почему новый наследник Михаила явился в таком виде, можно было ответить правду: приехал из дома.

К собору сходились люди. Экипажи останавливались один за другим; из них выходили чиновники в мундирах, военные, пожилые и молодые господа, дамы в светлых летних платьях и шляпках. Возле ступеней каждый на несколько мгновений замедлялся. Мужчины приветствовали знакомых, женщины ждали спутников, служители отводили экипажи дальше. Общество собиралось не беспорядочной толпой, а уже готовыми кругами, в которых каждому было известно, возле кого остановиться и кому достаточно поклониться издали.

Мне не было известно ничего. Я выбрал простейший порядок: не торопиться, не искать глазами помощи и входить вслед за людьми моего возраста и положения. В прежней жизни перед выходом к большой аудитории я всегда знал первую фразу, место на сцене и точку, куда смотреть в первые секунды. Здесь сцены не имелось, но двенадцать тысяч зрителей были бы легче сотни людей, способных помнить Алексея.

У ступеней на меня впервые посмотрели дольше, чем требовала случайность. Пожилой господин в мундире начал поворачивать голову ещё до того, как я приблизился. Рядом с ним стояли две дамы; одна продолжала слушать собеседника, другая перестала. Я прошёл мимо, поклонившись настолько сдержанно, чтобы жест можно было принять и за приветствие, и за общее уважение к присутствующим.

За спиной произнесли мою фамилию. Я не обернулся. Человеку, прожившему пять лет в Америке, полагалось привыкнуть к тому, что его узнают не сразу. Человеку, вернувшемуся в губернский город два дня назад, не полагалось хватать каждого шепчущего за рукав и выяснять, откуда тот получил сведения.

В соборе я встал среди остальных дворян. Сам молебен прошёл торжественно. Я внимательно следил за порядком службы, крестился и кланялся вместе со стоявшими рядом, стараясь ничем не нарушить общего благоговения. Через несколько минут движения перестали требовать отдельного решения, и я смог спокойно слушать.

Когда служба окончилась, люди не сразу направились к выходу. Сначала пришло лёгкое движение, затем тихие приветствия и ожидание тех, с кем собирались покинуть собор вместе. Я не пытался пристроиться к чужому кругу и вышел один.

Снаружи солнце ударило в глаза. Площадь уже наполнялась экипажами, голосами и движением. Люди расходились медленнее, чем сходились перед службой. Теперь никто не боялся опоздать, зато каждый имел возможность увидеть остальных.

У соборных дверей я попал под первый настоящий осмотр губернского общества. Мужчины смотрели на меня открыто. Одни задерживали взгляд на мундире, другие — на лице, третьи явно пытались сопоставить меня с каким-то своим прежним воспоминанием. Их интерес ко мне имел практический оттенок: я — наследник Михаила Андреевича, новый хозяин его дома и типографии, человек, пять лет проживший