Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

мастерская вернулась к делам. Через несколько минут я снял мундир, переоделся в повседневный сюртук и уже ничем не отличался от хозяина, который лишь ненадолго выходил из дома по необходимости.

Заказов не появилось. Климов продолжал перебирать шрифты и откладывал изношенные литеры. Рогов закончил чистить одну часть пресса и обнаружил следующую, нуждавшуюся в его внимании. Егор разбирал старый набор, время от времени показывая Якову Осиповичу знак, в котором сомневался. Работали они без той торжественности, с какой накануне были снова наняты, и именно поэтому мастерская впервые казалась действующей.

Я попросил Климова принести книгу прежних заказов и образцы работ Михаила Андреевича. Он поставил передо мной две папки и толстую книгу, потом остался рядом, ожидая вопросов. На пожелтевших листах нашлись приглашения, визитные карточки, объявления о продаже, программы, счета, бланки и небольшие торговые перечни. Большая часть была набрана плотно и ровно. Каждый лист сообщал всё необходимое и ничем не пытался задержать взгляд после прочтения.

— Кто из этих людей платил вовремя? — спросил я.

Климов перевернул образец и назвал несколько фамилий, указывая на пометки Михаила Андреевича. Других заказчиков он разделил на тех, кто торговался до начала работы, и тех, кто вспоминал о цене после её окончания. Отдельную группу составляли люди, приносившие текст вечером и требовавшие готовый тираж к утру.

— Эти платили больше за срочность? — спросил я.

— Нет. Они объясняли, почему срок важен.

— Объяснение, полагаю, занимало дольше самого заказа.

Климов посмотрел на меня.

— Иногда.

Я записал возле соответствующих фамилий короткие пометки. Пока рассылать объявления об открытии типографии не стоило: мастерская ещё приводилась в порядок, а первый недовольный клиент запоминался лучше нескольких довольных. Но прежняя книга показывала, к кому можно будет обратиться в понедельник и с кем разговор следовало начинать не с цены, а со срока и предоплаты.

Егор принёс ещё одну стопку образцов и положил её передо мной.

— Здесь карточки, Алексей Николаевич. Яков Осипович велел по размеру разложить.

— Разложили?

— По размеру — да.

— А по качеству?

Егор посмотрел на Климова.

— Это уже не ко мне.

Он остался возле стола, явно желая услышать продолжение, но Климов позвал его к кассам. Егор ушёл, успев ещё раз взглянуть на американский каталог, лежавший на соседнем столе. Для него книга всё ещё представляла будущее. Для меня она постепенно становилась инструментом, с которым требовалось обращаться осторожнее, чем с томагавком.

Рабочий день продолжался без происшествий. Климов показал окончательный перечень литер, которые желательно было приобрести позднее. Рогов назвал несколько необходимых покупок и согласился, что часть ремонта можно отложить до первого заказа. Я ничего не советовал им в устройстве пресса и набора. Моё дело начиналось там, где в дверь входил человек с неясным желанием и деньгами, которые ещё предстояло убедить его потратить.

К вечеру образцы прежних работ лежали в конторе аккуратными стопками. Я отделил самые чистые и понятные, остальные вернул Климову. Они пригодились не для показа, а для сравнения: заказчику легче было объяснить новое оформление, если он видел привычный вариант рядом.

Работники ушли в обычное время. Климов запер шкафы и оставил мне книгу заказов. Рогов велел Егору не касаться утром одной из деталей пресса прежде его прихода. Егор выслушал, повторил распоряжение своими словами и получил новое объяснение, потому что первое повторил неверно.

Когда рабочая дверь закрылась, я вернулся в кабинет. На столе лежал лист, начатый ещё до молебна. В верхней части я написал имя Анфисы Парамоновны, а ниже оставил свободное место. Теперь до встречи оставалось меньше суток, и свободное место требовало содержания.

Первым появился вопрос о желаемом муже. Формулировка была правильной и совершенно непригодной для первого знакомства. Она предполагала, что молодая женщина немедленно предъявит перечень качеств и позволит мне сравнить его с князем, которого я видел через соборную площадь.

Я переписал вопрос осторожнее: какую жизнь Анфиса Парамоновна считает для себя хорошей? Затем добавил место жительства, достаток, положение в обществе, возраст мужа, его занятия, отношение к книгам, возможность вести собственные дела и допустимые уступки. Через несколько минут передо мной лежал опросный лист, с которым можно было проводить собеседование на должность супруги.

Я перечитал его с начала. В прежней жизни подобный документ назывался бы подготовкой к глубинному интервью. Он помогал не забыть важное, обнаружить истинную потребность и отделить чужое желание от навязанного ожидания. На листе всё выглядело разумно. За чайным столом могло выглядеть так, будто Хлудов пригласил в дом не молодого дворянина, а комиссию из одного человека.

Я перечеркнул вопрос о достатке. Затем о положении. Возраст мужа тоже исчез. Если Анфисе всё это было важно, она сама найдёт способ сказать. Если неважно, мои вопросы лишь подскажут ей, какие ответы считаются правильными.

Оставалось понять три вещи: какой жизни она хочет, чего боится в браке и сможет ли свободно отказаться от знакомства, которое ей предложат. Я записал их не вопросами, а задачами для себя. Задача отличалась от анкеты тем, что не требовала произносить написанное вслух.

Имя Иллариона Петровича я поставил внизу листа и сразу обвёл. Получилось так, будто решение уже найдено, а Анфисе оставалось подтвердить правильность выбора. Я зачеркнул имя. Человек, которого я видел издали несколько минут, пока не заслуживал места в чужом будущем только потому, что Хлудов считал его лучшим.

Я отложил перо и посмотрел на часы. До завтрашнего чая оставалось достаточно времени, чтобы испортить подготовку ещё несколькими разумными идеями.

Тут я вспомнил, что к дочери купца предстоит идти с пустыми руками. Это не было официальным сватовством. Напротив, мне следовало всем видом показывать, что женихом я не являюсь и готового жениха с собой не привёл. Но прийти в дом впервые, сесть за хозяйский чай, расспрашивать молодую женщину о будущем и ничего не принести казалось неправильным. Даже Хлудов мог решить, что американские привычки освободили меня не только от русских порядков, но и от простой благодарности за приглашение.

Цветы выглядели слишком двусмысленно. Сладости в доме богатого купца едва ли производили бы впечатление, а выбирать книгу человеку, о вкусах которого я ничего не знал, было опаснее, чем выбирать мужа. Оставалась Америка.

Я вернулся в спальню и поднял крышку дорожного сундука. После вчерашнего разбора вещи лежали хуже, чем при Алексее, но лучше, чем сразу после поисков томагавка. Зелёные очки, компас и листок с черепом находились на своих местах. Мокасины лежали возле стенки сундука, сложенные подошвами друг к другу. Я вынул их и перенёс