Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

себе и посмотрел в зеркало. Плечи совпали, рукава тоже. Алексей заказывал одежду для того же тела и тем самым впервые оказал мне услугу, не требовавшую расшифровки дневников. На сукне виднелась дорожная пыль, возле одного кармана прилипла светлая нитка, пуговицы нуждались в чистке. Иного парадного платья в сундуке не обнаружилось. Выбор завершился без голосования. Я отложил мундир на спинку кресла и продолжил разбирать вещи.

В жестяном футляре лежали зелёные дорожные очки. Я надел их и оглядел комнату. Свеча побледнела, стены приобрели нездоровый оттенок, а мундир сразу стал выглядеть хуже. Очки отправились обратно в футляр. Следом нашлась пара мягких мокасин, расшитых бисером. Я приставил один к ступне. Он заканчивался раньше моих пальцев и годился владельцу заметно меньшего роста. Догадываться о происхождении этой пары я не стал.

Латунный карманный компас лежал в небольшом мешочке. Стрелка долго качалась, затем выбрала направление и через несколько секунд передумала. Я повернул корпус. Стрелка снова принялась искать север с таким отношением к срокам, которое Климов запретил бы в мастерской. Компас я положил возле очков.

Американский листок с размеченным человеческим черепом обнаружился между рубахами. Череп делился линиями на участки, возле каждого стояли английские подписи. Часть слов я понял: осторожность, честолюбие, привязанность, расчёт. Я посмотрел на собственную голову в зеркале, провёл пальцами над виском и решил, что Алексей интересовался устройством человека. Листок лёг на кровать.

На самом дне сундука лежал свёрток из промасленной ткани. По форме он напоминал инструмент. Я развернул первый слой, почувствовал запах масла и увидел деревянную рукоять. Из ткани вышла небольшая стальная головка с лезвием с одной стороны и тяжёлым обухом с другой. Томагавк. Он был легче обычного топора, хотя игрушкой его назвать не получалось. Лезвие сохранило остроту, на стали имелись царапины, рукоять потемнела от рук. Ни перьев, ни серебряных украшений, ни прочей театральной Америки при нём не находилось. Вещь предназначалась с одинаковой деловитостью рубить дерево, забивать колья или причинять человеку неприятности.

Я взял томагавк ближе к головке, затем перехватил рукоять за конец. Вес сразу потянул кисть вниз. После нескольких пробных движений рука нашла удобное положение. Оружие лежало в ладони уверенно, и этого оказалось достаточно, чтобы сорокалетний здравый смысл уступил место занятию, которому трудно подобрать уважительную причину.

Я встал перед зеркалом, развернул плечи и поднял томагавк. Молодое лицо Алексея приобрело суровое выражение. Я опустил подбородок, прищурился и повернулся боком. Получился человек, способный либо вести переговоры с индейским вождём, либо требовать у хозяина постоялого двора горячую воду. Я сделал осторожный замах. Головка потянула руку дальше, чем я рассчитывал, рукоять скользнула по ладони. Второй рукой удалось поймать её возле самого пола. Лезвие остановилось рядом с сапогом.

Дальнейшее освоение американского оружия я ограничил движениями меньшего размаха. Перебросить томагавк из руки в руку получилось со второй попытки. Во время третьей он ударился об ножку кресла. Я осмотрел дерево, убедился, что следа нет, и вернулся к зеркалу. Для полноты картины надел зелёные очки.

В отражении стоял молодой мужчина в расстёгнутой рубахе, с зелёными стёклами на носу и томагавком в руке. На кровати вокруг него лежали парадный мундир, маленькие мокасины, компас, рубахи и листок с черепом. Если Алексей собирал всё это сознательно, у него имелось чувство порядка, которое дневникам передать не удалось.

Я снял очки и положил томагавк на стол. Взрослая часть занятия требовала привести одежду в порядок. В боковом отделении сундука нашлась щётка для платья. Я расправил мундир на кровати и провёл щёткой по рукаву. Из сукна поднялась пыль. Второй взмах отправил её на чистую рубаху, лежавшую рядом.

Рубаху пришлось убрать. Я перенёс мундир ближе к окну, постелил под него старую дорожную накидку и начал снова. Пыль выходила из швов охотнее, чем с открытого сукна. Я чистил воротник, плечи, спину и фалды, стараясь вести щётку в одном направлении. Через несколько минут правая сторона выглядела лучше левой. Ещё через несколько — обе выглядели одинаково, хотя я уже перестал понимать, стало ли лучше.

Пуговицы я протёр сухим полотняным платком. Первая посветлела. Вторая тоже. На третьей платок зацепился за край, и мне пришлось долго освобождать нитку, удерживая мундир коленом. Каждую пуговицу я проверил пальцами. Все держались. Эта небольшая удача дала больше уверенности, чем весь дневной производственный аудит.

Затем я надел мундир. Высокий воротник прижал шею, плечи расправились сами, фалды потребовали держаться осторожнее возле мебели. Пуговицы застегнулись без труда. В зеркале появился молодой губернский дворянин, который провёл пять лет в Америке, пережил океан, почтовую карету и самостоятельную чистку собственной парадной одежды. Последнее испытание оставило на левом рукаве светлую полоску. Я прошёлся по ней щёткой ещё раз.

До наряда Сергея Петровича результат не дотягивал. До дорожного сюртука уже не опускался. Для человека, приехавшего из американской прерии, этого вполне хватало. В какой именно части Америки жил Алексей, город пока не знал. Я тоже. На случай вопросов требовалось приготовить несколько объяснений. Долгая дорога была чистой правдой. Спешный вызов больного дяди тоже. Пять лет за океаном объясняли отвычку от местного порядка. Русские дороги могли отвечать за пыль, Атлантика — за складки, Америка — за всё остальное.

Я попробовал каждую фразу вслух.

— Прошу простить дорожный вид. Я ехал по спешному вызову Михаила Андреевича.

Звучало достойно и сразу напоминало о покойнике. Для молебна это могло оказаться уместным, хотя превращать смерть дяди в средство ухода от разговора мне не понравилось.

— За пять лет в Америке я успел отвыкнуть от наших губернских требований.

Эта фраза объясняла слишком многое и приглашала собеседника выяснить, от чего именно я отвык.

— Парадное платье путешествовало дольше хозяина.

Последнее объяснение было бессмысленным, зато не требовало подробностей. Я оставил все три. Хорошая отговорка зависела от слушателя сильнее, чем от содержания.

Мундир я снял, ещё раз прошёл щёткой по спине и расправил на двух креслах возле окна. Брюки сложил рядом, галстук и рубаху положил отдельно. Сапоги требовали чистки, однако заниматься ими с томагавком на столе уже казалось нарушением правильной последовательности вещей.

Я завернул американские мелочи и вернул их в сундук. Мокасины легли рядом с зелёными очками, компас — в мешочек, листок с черепом — между рубахами. Происхождение каждого предмета оставалось неизвестным. Этим вечером им хватило одной обязанности: доказать, что Алексей действительно привёз из Америки больше, чем документы и дурные финансовые решения.

Томагавк я унёс в кабинет. Прятать его в сундук после недавних упражнений не хотелось, оставлять на столе тоже.