Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— А Розенфельд? — вдруг спросил я, вспомнив фамилию из одного донесения о работе корреспондентов на передовой.

Ортенберг удивился моей осведомленности.

— С Розенфельдом забавный случай вышел. У реки их застали бомбардировщики — нырнул в воду и просидел там полдня. Вылез мокрый, но довольный — от жары спасся.

Я усмехнулся. Люди привыкали к войне, находили в ней повод для шуток, хотя, конечно, когда за твоей машиной гоняется японский истребитель, тут точно не до смеха.

— Самый храбрый у нас — Ставский, — продолжал Ортенберг. — У того, кажется, и инстинкта самосохранения нет. Всех новичков он выводит «на смотрины» — знакомит с передовой. А вот про Темина… — он замялся.

— Что с Теминым?

— Нашелся кто-то, кто упрекнул его в «трусости и дезертирстве», а это неправда. Я его к себе забрал.

— На каком основании? — я нахмурился.

Я вспомнил, что некий Темин был хорошим фронтовым фотокором. Во время Великой Отечественной, с Юго-Западного фронта он самовольно улетел в Иран, когда наши войска туда вошли. Добыл уникальные снимки. Редактор счел это нарушением устава.

Ортенберг достал из планшета фотографию и положил передо мной.

— Посмотрите, Георгий Константинович.

На снимке — монгольская степь, изрытая воронками. Два бойца — один идет в полный рост, другой согнулся в три погибели, видать, получив ранение в живот. На постановочный снимок точно не похоже.

— Темин сделал этот кадр под огнем, — подтвердил Ортенберг. — Чтобы так снять, нужно было забыть о собственной безопасности. Трус на такое не способен.

Я внимательно рассмотрел фотографию, потом отложил ее. Да, это была работа не труса. Скорее — рискового парня.

— Правильно сделали, что взяли к себе. Такие кадры и такие люди — на вес золота.

Я помолчал, снова глядя на карту.

— Скажите вашим корреспондентам… Пусть пишут правду. Без прикрас. И про потери тоже. Бойцы и командиры должны знать, за что воюют и как воюют. А ваши белые юрты… — я снова усмехнулся, — постарайтесь все-таки получше замаскировать. Мне еще ваши репортажи читать.

— Есть, товарищ комдив!

— А пока прокатимся до передовой. Посмотрим, как наши бойцы берут в плен японцев.

Харбин, конспиративная квартира

Капитан Юсио Танака, он же Кэндзи Ито, ворочался на жесткой кровати. Сны были отрывистыми и тревожными: лица погибших товарищей, грохот разрывов, холодные глаза полковника Сато. Он проснулся от резкого стука в дверь. Не три коротких и два длинных, условный сигнал связного, а настойчивый, властный стук.

Сердце упало. Он метнулся к окну, отодвинул занавеску. На улице, в сером свете зари, стояли два автомобиля. Возле них — люди в штатском, но с военной выправкой. Контрразведка. Кэмпэйтай.

Мысли пронеслись вихрем. Предали? Вычислили? В кармане пиджака лежал браунинг — шесть патронов. Сделать харакири или принять бой?

Стук повторился, уже с угрозой.

— Открывайте! По поручению военной комендатуры!

Капитан сделал глубокий вдох. Путь самурая вел к смерти, но он уже сделал свой выбор — путь предателя, чтобы спасти жизни. И теперь должен был бороться за эту свою, купленную ценой чести, жизнь. Отошел от двери, встал за поворотом коридора, приподнял пистолет. Рука не дрожала.

— Открываю! — крикнул он и резко дернул дверь на себя.

Первый человек в штатском, не ожидавший этого, шагнул внутрь. Танака не целясь выстрелил ему в грудь с двух метров. Грохот выстрела оглушил в маленьком помещении. Человек с хрипом рухнул.

Второй агент отскочил, выхватывая пистолет. Пуля пробила дверной косяк в сантиметре от головы Танаки. Осколки штукатурки впились в щеку. Капитан ответил двумя выстрелами, заставив противника отступить.

Бежать. Нужно бежать. Задняя дверь вела в узкий, грязный переулок. Он бросился туда, на ходу натягивая на себя пиджак, который успел сорвать со спинки стула. Выскочил во двор. Сзади раздались крики и еще один выстрел. Мимо.

Переулок был пуст. Он побежал, прижимаясь к стенам, ныряя в арочные проходы. В ушах стучала кровь. План, какой план? Улицы Харбина скоро заполнятся патрулями. Он вспомнил слова Виктора: «Если что — гостиница „Ямато“, номер 312. Спросишь господина Танабу». Это был запасной вариант, отчаянный шаг, но другого не было.

Танака свернул на оживленную улицу, замедлил шаг, стараясь дышать ровнее. Прошел мимо двух солдат, болтавших у фонтана. Они не обратили на него внимания. Значит, тревога пока не объявлена.

«Ямато» была дорогой гостиницей для японских офицеров и высокопоставленных чиновников. Капитан вошел через парадный вход, стараясь выглядеть как деловой человек, коммивояжер. Портье поднял на него взгляд.

— Я по приглашению господина Танабы, номер 312, — выдавил Танака, пытаясь улыбнуться.

— Пожалуйста, — кивнул портье. — Третий этаж.

Лифт поднимался мучительно медленно. В кабине находилось еще двое — мужчина в сером в полоску костюме и котелке и женщина в кимоно. Капитан чувствовал, как их взгляды сверлят его спину. Наконец, третий этаж. Он постучал в дверь 312.

Дверь открыл седовласый мужчина в дорогом китайском халате. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Танаке, по его растрепанному виду, по едва заметному пятнышку крови на рубашке.

— Входите быстро, — сказал он без эмоций.

Танака шагнул внутрь. Дверь закрылась. Мужчина повернулся к нему.

— Вы провалились. Кэмпэйтай ищет по всему городу. У вас есть пять минут, чтобы рассказать, что произошло.

Танака прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Капитан не знал, кто он такой, этот господин Танабу, но теперь его судьба, его жизнь зависели от этого человека. И от того, поверит ли он его истории.

* * *

Мы ехали на передовую на моей «эмке», поднимая за собой шлейф пыли. Ортенберг сидел рядом, хватаясь то за блокнот, то за фотоаппарат. Вокруг расстилалась выжженная степь, усеянная воронками и другими следами недавнего побоища — обгоревшими остовами танков, развороченными окопами.

— Вот здесь, товарищ корреспондент, — показал я рукой на широкую лощину, где кучками сидели японские солдаты, — мы собираем пленных из бывшей 23-й дивизии.

Машина остановилась. Мы вышли. Воздух гудел — это наши дневные бомбардировщики добивали остатки разрозненных групп, не пожелавших сдаться, но здесь, в лощине, было относительно тихо.

Картина была поразительной. Сотни японских солдат сидели на земле с пустыми, отрешенными лицами. Многие были ранены, кое-кто пытался самостоятельно делать перевязки грязными бинтами.

От них несло потом, пылью и чем-то едким — возможно, остатками химических веществ. Они не смотрели на нас, уставившись в одну точку перед собой. Потерянные, сломленные.

— Вот и все и никакого бусидо,