Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Ортенберг щелкнул затвором своего фотоаппарата.

— Вдохновляющее зрелище, — пробормотал он. — И… жалкое.

— Противник и должен быть таким — жалким, — отозвался я. — По крайней мере — разгромленный противник.

Я прошелся вдоль строя пленных. Некоторые, увидев меня, пытались встать, но наши конвоиры окриками приказывали им оставаться на месте. В глазах некоторых из пленных читался животный страх. Запуганные пропагандой, солдатики, наверяка, ожидали расправы.

Один из японских офицеров, молодой лейтенант с перевязанной головой, сидел чуть в стороне. Он смотрел не на меня, а на Ортенберга, на его фотоаппарат. В его взгляде было не страха, а какое-то странное недоумение, будто он не мог понять, как это они, потомки самураев, оказались здесь, в пыли, под объективами чужих камер.

— Вы японский знаете? — спросил я Ортенберга.

— Немного, товарищ комдив.

— Спросите его, — кивнул я, — о чем он думает?

Ортенберг что-то сказал по-японски. Лейтенант медленно перевел на него взгляд, потом на меня. Ответил коротко, односложно.

— Говорит: «Мы проиграли», — перевел Ортенберг.

— Это и так понятно, — отмахнулся я. — Спросите, хочет ли он жить?

Новая фраза, произнесенная Ортенбергом, была более длинной. Лейтенант снова посмотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло. Он медленно, как бы с огромным усилием, кивнул.

— Вот и весь их бусидо, — проворчал я, возвращаясь к машине. — Когда приходит настоящий конец, все хотят жить. Все без исключения.

Ортенберг сел рядом, делая последние пометки в блокноте.

— Сильный материал получится. Без прикрас.

— Так и пишите, — сказал я, глядя в лобовое стекло на уходящую вдаль степь. — Пишите о том, как поражение ломает идеологические шаблоны. Как те, кто еще вчера кричали о непоколебимости самурайского духа, сидят в грязи и хотят жить.

Мы тронулись. В зеркале заднего вида медленно уплывала лощина с темными кучками пленных. Еще одна страница этой войны была перевернута. Кровавая, тяжелая, но необходимая. И я понимал, что впереди нас ждут еще многие такие страницы. До самой Берлинской.

КП 1-й армейской группы, 22 августа

Пыль, поднятая подъехавшим кортежем, еще не улеглась, когда в мою штабную землянку вошел командующий фронтовой группой командарм 2-го ранга Григорий Михайлович Штерн.

За ним следовали несколько командиров из его штаба, включая члена Военного совета дивизионного комиссара Бирюкова. Лицо Штерна было невозмутимым, но в глазах читалось недовольство.

— Товарищ Жуков, — начал он без предисловий, подходя к карте. — Поздравляю с тактическим успехом. Окружение и разгром двух японских дивизий — бесспорная победа.

Я кивнул, ожидая продолжения. По тону было ясно, что сейчас последует «но».

— Однако, — Штерн положил ладонь на карту, как бы накрывая ею весь район боев, — меня, как командующего, беспокоят не только результаты, но и методы. И цена.

Он обвел взглядом землянку, его взгляд задержался на мне.

— Первое. Самоуправство с организацией «побега» японского летчика. Вы поставили под удар ценного агента и пошли на колоссальный риск без санкции сверху.

— Этот риск оправдался, — парировал я. — Противник перебросил целую дивизию на ложное направление.

— Во-вторых, — Штерн проигнорировал мой ответ, — ваша «танковая джигитовка». Перерасход горючего и ресурсов в преддверии наступления. Это авантюра.

— Это была проверка боеготовности и слаженности экипажей в условиях, близких к боевым, — ответил я, чувствуя, как нарастает раздражение. — И она выявила ряд проблем, которые мы успели устранить.

— В-третьих, — голос Штерна стал еще холоднее, — потери. Они превысили первоначальные расчеты. Особенно в технике. Вы бросали танки в лобовые атаки на не подавленную ПТО.

Тут я не сдержался.

— Войны без потерь не бывает, товарищ командующий! А решение о вводе танков было единственно возможным в той ситуации. Промедление привело бы к срыву всего наступления и еще большим жертвам!

В землянке повисла тяжелая пауза. Бирюков, молча наблюдавший за разговором, нахмурился. Штерн медленно подошел ко мне вплотную.

— Вы слишком увлеклись, комдив, — тихо, но отчетливо произнес он. — Вы действуете так, будто вам одному известно единственно верное решение. Вы нарушаете уставы, игнорируете указания штаба. Эта победа, — он кивнул в сторону карты, — не отменяет факта самоуправства.

Я понимал, что он прав. С точки зрения устава и субординации я был виноват, но я также знал, что классическая, шаблонная война против японцев здесь, в степи, привела бы к тем же, если не большим, потерям, но без столь сокрушительного результата.

— Я действовал так, как считал нужным для достижения победы с минимально возможными потерями, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — И я готов нести ответственность за свои решения.

Штерн изучающе смотрел на меня несколько секунд, затем отошел к столу.

— Ответственность… — он передвинул несколько карандашей. — Вашу «ответственность» будет оценивать Москва. Я же ограничусь тем, что официально выражу вам благодарность за разгром противника и… выговор за самоуправство. Это будет занесено в ваше личное дело.

Он сделал паузу, давая время присутствующим, а главное — мне, осмыслить его слова.

— И запомните, Жуков. Армия — это не место для одиночек, даже для гениальных. Дисциплина и субординация — такой же залог победы, как и смелые маневры. Не забывайте об этом.

С этими словами он развернулся и вышел из землянки, сопровождаемый своей свитой. Бирюков на ходу бросил мне короткий взгляд — в нем читалось нечто среднее между упреком и одобрением.

Я остался один. Победа была признана, но я получил четкое предупреждение: в следующий раз моя голова может полететь с плеч, даже в случае успеха. Что ж, приходится учитывать, не только свои намерения, но и готовность вышестоящих с ними считаться.

* * *

Следующие несколько дней прошли в лихорадочной работе по зачистке территории и отражению попыток японцев деблокировать окруженную группировку. И все-таки основное сражение было выиграно. 31 августа, когда последние очаги сопротивления в котле были подавлены, я получил новую шифровку из Москвы.

«Комдиву Жукову Г. К. За образцовое выполнение боевых задач и проявленное при этом мужество и героизм присвоить воинское звание „комкор“. Народный комиссар обороны СССР К. Ворошилов».

Воротников, зачитавший мне телеграмму, не преминул подлизаться.

— Поздравляю, товарищ комкор!

Я кивнул, свернул телеграфную ленту и сунул ее в карман. Повышение. Признание. Однако в памяти отчетливо звучали слова Штерна: «Выговор за самоуправство… будет занесено в