Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

— Потом предъявили подозрение.

— И ты отказался от показаний. Молодец, кстати.

— Платон — не главное, Петь, мы народ не обманем. В общем, я не буду позорить Лигу. В случае с Полиной и так очень дерьмово смотрится. Дай бог, чтобы мне Полину простили.

— Народ уже достаточно зол, Жень. Он и не такое простит. С Полиной стоим на том, что это несчастный случай?

— Мне бы было комфортнее признать 109-ю.

— Причинение смерти по неосторожности.

— Угу. Преступная самонадеянность была, Петь. Понадеялся на свое искусство стрелка. Так что это честнее несчастного случая.

— С точки зрения пиара для Лиги лучше несчастный случай.

— Ты можешь думать о пиаре?

— Кто-то не хотел Лигу позорить.

— Враньем не хотел.

— Давай так. Начинаем с несчастного случая, потом торгуемся. 109-я — наша стенка.

— Ок. Если Платон будет шить умышленное — стоим насмерть.

— Договорились, — кивнул Левиев. — С точки зрения вклада в наказание 109 — это пшик. Там до двух лет.

— Я помню. Самое смешное, что от этого самого легкого эпизода мне тяжелее всего.

— Естественно. Он же неправомерный, без приговора. Что с Кабановым?

— Не знаю, что у Платона есть. Я выбросил пистолет в мусорный бак. На нем могли остаться следы пота, может быть, и отпечатки. И наверняка моя физиономия есть на нескольких камерах. Отчасти в гриме, защищающим от распознавания лиц. Но это не гарантия.

— Не гарантия, если была инфракрасная камера. Еще можно глазами посмотреть. Если точно установили время смерти и провели баллистическую экспертизу — это немного. Пяток записей с камер за полчаса: откуда стрелял — ясно, во сколько — тоже.

— Поэтому я не хочу отпираться. Представляешь новость: член Лиги Евгений Соболев долго отрицал свою вину в убийстве доблестного судьи Кабанова, но был вынужден сознаться под давлением улик.

— Пропагандисты все равно напишут какую-нибудь гадость.

— Мне плевать на пропагандистов. Тут и нормальные люди могут гадость написать.

— Давай так: мы молчим, пока Платон нам сам что-нибудь неопровержимое не предъявит.

— Ок. Тем более, что я ему не обещал развернутые показания, пока он не приобщит мое старое признание.

Они вернулись в кабинет следователя.

— Ну, наговорились? — спросил Зотов.

— Да, все обсудили, — сказал адвокат.

— Петр Михайлович, ну надо же и честь знать! Час проговорили!

— Вы очень любезны, Платон Савельевич, что разрешили нам столько беседовать, — заметил Женя.

— Садитесь, — сказал Платон. — Все, Женя, адвокат есть. Будем признание подписывать?

Левиев посмотрел на Женю.

— Ты ему разрешил себя по имени называть?

— Да, я не против.

— Ладно, ок.

— Сначала мои старые показания, — сказал Женя.

— Да, мы хотели бы заявить ходатайство о приобщении к делу показаний Евгения Павловича, записанных в Праге год назад для адвоката Дамира Рашитова.

— Они у вас?

Левиев кивнул.

— Сейчас.

Произошел обмен документами в материальной и электронной версии.

На бумажной копии Платон попросил Женю расписаться еще раз.

— Пишите: «Изложенное в показаниях подтверждаю, число, подпись».

Женя вопросительно взглянул на Левиева.

— Да, — сказал тот.

И Женя расписался.

Зотов взял документ и положил в папочку с делом.

— А вот теперь поговорим, — сказал он. — Признаете вину?

— Дайте мне еще раз прочитать постановление, — попросил Женя.

— Хорошо.

И Платон протянул ему бумагу.

Женя пробежал ее глазами.

— Платон Савельевич, вы действительно думаете, что в случае Полины Бондарь было умышленное убийство?

— Про несчастный случай писать не буду, как хотите.

— А что это было по-вашему?

— Это не оставление в опасности, Жень. Сам застрелил — сам оставил в опасности?

— А что, Платон Савельевич, только честно?

— Это постановление о привлечении в качестве подозреваемого, десять раз еще можно править, в обвинении напишу, как есть.

— Вот тогда и подпишем.

— Ладно, сейчас переделаем.

И он кивнул Глебчику:

— Исправь убийство Полины Бондарь на «причинение смерти по неосторожности». Адекватно, Жень?

— Да.

— Ну, ок.

Женя прочитал заново распечатанный документ еще раз.

— Ну? — спросил Платон Савельевич.

— Я могу здесь комментарий написать?

— Пишите.

«Мне сложно говорить о моей вине в смерти Полины Бондарь, — писал Женя. — С одной стороны, я понимаю, что меня можно упрекнуть в преступной самонадеянности. Я верил в то, что как хороший стрелок не промахнусь, и спутница прокурора Бондарь не пострадает. Но я и не промахнулся. Причиной ранения Полины послужило то, что ее мать внезапно поскользнулась, и пуля прошла мимо цели.

Можно ли здесь говорить о моей вине? Внутреннее расследование Лиги признало меня невиновным на основе баллистической экспертизы и моей нейронной карты. У меня нет причин не верить этим выводам. Я не планировал ее смерти, не целился в нее, не допускал такую возможность, и ее смерть явилась для меня трагической неожиданностью, и чувствую я себя по этому поводу совершенно ужасно.

Ее мать Елена Бондарь была казнена по приговору Суда Присяжных Лиги за то, что поддержала обвинение в шести убийствах, предъявленное заведомо невиновному и просила суд приговорить его к смерти. Исполнителем был я. Но виновным в убийстве я себя признать не могу, поскольку убийством это не было.

Меня удивило отсутствие в постановлении упоминаний о еще двух казнях: судьи Эдуарда Беленького и пропагандистки Синепал. Еще раз подтверждаю, что эти приговоры также были исполнены мной, и Дамир Рашитов не имел к этому ни малейшего отношения».

Платон взял бумагу у него из рук и внимательно прочитал.

— Почерк ни к черту, — заметил он.

— Привык на компьютере набивать, — улыбнулся Женя.

— Ну, что же вы этак витиевато: «с одной стороны», «с другой стороны», «внутреннее расследование»! Надо уж было писать: «признаю вину в полном объеме».

— Написал, как есть. Все остальное было бы полуправдой.

— Ладно, пусть так. С Еленой Бондарь понятно. А с судьей Кабановым, как? Что ж вы про него забыли?

— Я бы хотел взять тайм-аут. Пока 51-я.

— Нет, Женя. Не понадобится тайм-аут.

И он открыл ящик письменного стола.

— Вы одну вещь потеряли.

Глава 12

И Зотов выложил на стол упакованный в полиэтилен ПМ с глушителем.

— Узнаете?

Женя молчал.

— Вижу, что