Флорентийский дублет. Сфумато - Горан Скробонья

уже думали, что убийца исчез навсегда. Они вызывают глубокое беспокойство в сердцах и душах жителей Британии. Конечно, пресса вносит огромный вклад, сообщая зачастую ошибочные, но сенсационные сведения. А столичная полиция усугубляет все неспособностью поймать преступника. Возможно, Милан отправил вас сюда под предлогом более важного и тайного дела, но это не отменяет острую потребность Скотленд-Ярда в вашем экспертном мнении. Поэтому завтра в 11:30 у нас назначена встреча у реки на Уайтхолл-Плейс, 4. Вы познакомитесь с отрядом, который в прошлом году охотился на Потрошителя, а сейчас отвечает за раскрытие новых убийств. И я прошу вас, Глишич, помогите им, если это возможно, прежде чем закончите с основной задачей.

– Вы думаете, что таинственный похититель и шантажист выйдет со мной на связь?

– Скорее всего. Да, остается вопрос, кто и почему организовал на вас нападение. Но, думаю, мы и это сможем понять. А пока я жду подтверждения аудиенции у Ее Величества.

– Я встречусь с королевой Викторией?

Миятович несколько расстроенно провел кулаком по лицу.

– Да, она об этом попросила. Королева сейчас в Виндзоре, в своей резиденции, и наше посольство ожидает ответа, когда Ее Величество вернется в Букингемский дворец. Но великие правители иногда медлительны с такими вещами – однажды я шесть месяцев ждал в Константинополе, чтобы меня принял султан…

Глишич осушил бокал и попросил у официанта его снова наполнить. Вряд ли в ближайшее время представится возможность для подобного удовольствия, так что хотелось воспользоваться ею сполна.

Через несколько часов, вернувшись в пансион, Глишич принял теплую ванну, лег на мягкий матрас, укрылся прохладным одеялом и заснул под звук дождя, стучащего по стеклу.

Жаль, что сны поджидали его не из приятных.

Глава 8

Запомните это имя

После того разговора в баре Глишича несколько дней преследовал зуд под кожей: хотелось содрать ее, чтобы избавиться от страданий. Он едва справлялся с простыми задачами и чувствовал себя человеком, который ни на что не способен. Все казалось бессмысленным: после типографии он сразу же отправлялся домой, а утром после шести ехал в бывшее имение металлурга Штейнлехера на Варошских воротах, избегая дороги, ведущей мимо «Дарданелл». Глишич боялся столкнуться с Тасой Миленковичем из-за легкомысленного обещания помочь с расследованием убийств Зарожского Кровопийцы.

Язык быстрее ума! Как мог взрослый человек, словно какой-то болтун, ляпнуть первое, что пришло в голову, лишь бы не молчать? А именно это и произошло с Глишичем – ему словно сам дьявол прошептал на ухо те слова.

Тяжелее всего было ночью: стоило сомкнуть веки, как перед глазами всплывали всевозможные образы, потусторонние и фантасмагорические, полные жутких предчувствий и черных предзнаменований. Казалось, что кровосос проник к нему в голову и издевался изнутри. С чего Глишич решил, что именно он сможет найти злодея, который много лет устраивал кровавый пир?

В один из дней он, как обычно, возвращался вечером домой. Ветер утих, и холод уже не так досаждал, хотя стужа пробиралась под брюки и от сухости покалывало кожу под глазами и на носу – в единственных местах, не прикрытых волосами. Завернув за угол, Глишич столкнулся с Лазой Лазаревичем, идущим навстречу.

– Посмотрите-ка, кого я вижу! – воскликнул друг. – Что это за редкий зверь? Не хочешь ли заехать со мной в «Дарданеллы»?

Глишич попытался найти оправдание и увильнуть от приглашения, но идеи рождались неуклюжие, больше похожие на ярмарочные сказки. Он понял, что не обманет Лазу, и с тяжелым сердцем признался:

– Нет, не могу. Мне ужасно стыдно.

– Почему? – удивился Лазаревич.

Пришлось напомнить о спонтанном обещании. Друг понимающе кивнул.

– Да, я тогда еще удивился, как это ты так легко пообещал помощь.

Глишич съежился, ему захотелось стать маленьким, незаметным, будто спонтанное обещание высасывало из него жизнь.

– Я просто тогда пожалел Тасу.

– Эх, мне его тоже жаль, он выглядел таким встревоженным, но это не значит, что мы должны брать на себя то, в чем мы не сильны.

В глубине души Глишич согласился с Лазаревичем: у каждого человека есть своя ноша. И все же захотел оправдаться еще раз, но не успел, потому что Лаза продолжил свою мысль:

– Ведь ты писатель, Милован, и хороший, если позволишь тебя похвалить, хороший. Так почему бы тебе не написать рассказ про этого кровопийцу и показать, как ты понимаешь и видишь эту историю? – Заметив недоумевающий взгляд друга, Лаза пояснил: – На твоем месте я бы взял перо и придумал историю этого кровопийцы: что толкает его на все эти преступления, как они влияют на его душу.

Глишич задумался. Что, если и правда перенести на бумагу все те образы, что приходят к нему в кошмарах? Лицо его просияло. Так он и сделает!

– Я в долгу перед тобой, мой дорогой доктор, – воскликнул он, обнимая Лазаревича.

– Ради бога, ты меня сейчас задушишь, – выдавил Лаза, уткнувшись лицом в пальто друга.

– Ты мой спаситель, – сказал Глишич, отстранившись и широко улыбнувшись.

Лазаревич молча принял комплимент, опасаясь, что друг снова его слишком крепко обнимет.

В квартире, даже не переодевшись, Глишич сразу убрал со стола все, что могло отвлечь, разложил листы бумаги, чернильницу, перьевую ручку. Давно он не испытывал такого волнения перед тем, как сесть писать. К священному делу рассказывания историй он всегда относился с трепетом и верил в существование того, что некоторые называли «боязнью чистого листа». Как и многие писатели, он чувствовал тревогу, прежде чем первые слова попадали на бумагу, боялся, что настанет день, когда не сможет выжать из себя ни одной буквы, как если бы все их уже потратил. Своими волнениями Глишич никогда ни с кем не делился, но предполагал, что коллегам по перу был знаком этот страх и они справлялись с ним как умели.

Глишич пододвинул стул и сел. В голове прозвучали слова Лазы Лазаревича: «Пиши, как ты понимаешь и видишь эту историю».

Как он сам до этого не додумался? Совет друга не заключал в себе мудрость, он был просто логичным и разумным. Глишич взял перо, снял колпачок и начал выводить буквы тонким, угловатым почерком, совсем не свойственным человеку, который часто записывал свои мысли. Черновики писателей чаще выглядели неряшливыми и неопрятными, как и их идеи, которые следовало очищать, прежде чем переносить на бумагу.

«Как только солнце близилось к закату, жители села М принимались искать любое оружие или то, что им могло стать. Сербы доставали ружья, а те, кто не имел их, держали под рукой серпы и вилы – что угодно, чтобы остановить зло. Так