Флорентийский дублет. Сфумато - Горан Скробонья

мое на болтовню потратил, как базарная баба! – Полицейский широко распахнул дверь, словно почетному гостю, и подсказал, куда идти: – Беги вверх по лестнице, затем прямо по коридору, третья дверь и есть кабинет Миленковича.

Мальчик повиновался, вошел в здание, поднялся по лестнице. Мимо него проходили люди, но никто не спросил, куда он направлялся. Детей с давних пор считали самыми быстрыми и надежными курьерами, теми, кто не будет задавать лишних вопросов и кого не волнует, что написано в сообщении, которое они передают. И сейчас парнишка явно нес важное послание, которое не могло ждать.

Рато прошел по коридору, отсчитал третью дверь, постучал в нее и, не дожидаясь ответа, нажал на дверную ручку. Заглянул внутрь, весь раскрасневшийся от бега и важности поручения. За массивным столом из цельного дерева сидел мужчина, он оторвал взгляд от документа в руках и посмотрел на посетителя.

– Что вам нужно, юный господин?

– У меня важное письмо для господина Миленковича…

– Да ладно, – улыбнулся Таса. – И от кого же это письмо, могу я узнать?

– От господина Милована Глишича, – отрапортовал Рато, сжимая в одной руке шерстяную шапку, а в другой – конверт.

Таса подпрыгнул как ошпаренный.

– Почему, черт возьми, ты сразу не сказал, что оно от Милована! Давай его быстрее.

Мальчик отдал конверт и отступил на несколько шагов. Таса прочитал послание из нескольких строк, глаза его загорелись, он отложил бумагу и сказал:

– Я сейчас подготовлю ответ, а ты отнесешь его господину Глишичу как можно скорее.

Миленкович написал пару предложений, протянул мальчику конверт, достал из кармана монету и вложил в ладошку. Рато спрятал ее, рассчитывая на этот раз не рассказывать матери о вознаграждении, взял письмо и вышел из кабинета.

Покинув здание полиции, он побежал, не глядя под ноги.

Милован проснулся от холода. Оказалось, что он заснул, не укрывшись одеялом. Он сел в кровати, растер плечи.

«Боже, как холодно».

Камин остыл. Глишич подергал ручку решетки взад-вперед, открыл дверцу печки, и из нее выпорхнуло облако пыли, словно серые бабочки или порох после выстрела из пистолета. Глишич почистил камин, высыпал отгоревшие угли в металлическое ведро на террасе. Пока одевался, чтобы отправиться за дровами, в дверь комнаты постучали. На пороге оказался Рато, пытающийся отдышаться.

– Ты раскраснелся так, будто убегал от тодорцев[16].

Мальчишка передал письмо Тасы, сказав, что тот попросил доставить ответ как можно скорее.

– Ты молодец. – Глишич пригладил волосы и уточнил, когда Рато уже собрался уходить: – Таса оценил твои усилия?

Рато улыбнулся, обнажая немногочисленные целые зубы, а Милован кивнул и приложил палец к губам: это будет их маленькая тайна, о которой матери мальчика знать необязательно.

Глишич вернулся к столу и вскрыл письмо ножом.

«Мой дорогой друг,

Признаюсь, что твое письмо принесло мне душевный покой. Тебе не нужно извиняться или оправдываться. Честно говоря, я не ожидал, что ты захочешь помочь мне с делом, о котором мы говорили на днях. Я буду рад любому предложению, основанному на здравом смысле, и готов встретиться в 6 часов вечера в “Дарданеллах”.

С благодарностью, твой Таса».

От этих строк Глишич почувствовал прилив воодушевления. Впервые он поверил, что предстоящая встреча сдвинет с мертвой точки дело Зарожского Кровопийцы. Образы из сна становились все более яркими, будто теперь он видел их наяву.

В «Дарданеллах» оказалось многолюдно: все столики в углу, кроме одного, были заняты. Зимними вечерами посетители проводили здесь время за бесконечными дискуссиями о политике и других вопросах, на которые не могли повлиять. Глишич не раз слышал, как после нескольких рюмок бренди в тавернах заключались важные соглашения, но они не покидали пределы этих стен, покрытых табачным налетом, и не воплотились в жизнь. Обещания давались легко, язык, расслабленный от алкоголя, действовал быстрее мыслей. Глишич знал, что большинство из тех, кто публично заявит здесь о крепкой дружбе, продержится в друзьях ровно столько, сколько простоит бутылка спиртного на столе. А затем – ищи-свищи.

Писатель вошел в бар за несколько минут до назначенного времени, держа в руках кожаный портфель. Официант поспешил к нему навстречу, умело лавируя между столиков, слегка поклонился, поприветствовал и сказал, что по просьбе Тасы Миленковича выделил для них лучший столик.

– Господин Таса попросил сделать так, чтобы его не беспокоили во время беседы с вами и Лазой Лазаревичем.

– Лазаревич тоже придет? – удивился Милован.

– Мне так сказали, – как бы оправдываясь, ответил официант.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал писатель, жестом показывая, чтобы его проводили к столу.

Официант кивнул, но направился не к пустому столику, который Глишич заметил, когда вошел, а в противоположный конец таверны. Они проскользнули между высокими стульями и подошли к двери с левой стороны бара. Когда официант открыл ее, Милован увидел небольшую комнату с журнальным столиком и четырьмя стульями возле него.

Внутри еще никого не было. Голые стены без окон были выкрашены в белый цвет, как и потолок, с которого свисала люстра с тремя газовыми лампочками. На противоположной стене – еще одна дверь, вероятно на склад. Было очевидно, что встреча пройдет за закрытыми дверями, без посторонних глаз. Кто знает, какие тайны скрывали эти стены, какие пикантные подробности отпечатались на их кирпичах.

Глишич снял пальто, тяжелое от снега, который начал падать во второй половине дня, повесил его на железный крюк в стене, сел на один из предложенных стульев – тот скрипнул, и писатель поднял бровь.

– Надеюсь, это изъеденное червями дерево не приведет к неприятностям, – сказал он якобы серьезно, вызвав улыбку у официанта. – Я сделаю заказ позже, когда придет кто-нибудь из моих собеседников. Только пьяницы пьют в одиночку.

– Как пожелает ваша светлость.

Официант вышел. Как только за ним закрылась дверь, шум таверны стих, и голоса посетителей стали едва различимы. Глишич взял сумку с соседнего стула, провел по ней ладонью, убирая снег, успевший превратиться в крупные капли. От этого занятия его отвлекло появление Лазы Лазаревича, который вошел в комнату и проклинал снегопад, бормоча себе под нос.

– Что за непогода там разыгралась? – Лазаревич снял пальто и повесил рядом с одеждой друга. – Если бы Таса не предложил встретиться, даже запряженные в телегу быки не вытащили бы меня из комнаты.

– В таком случае прими мои извинения, – сказал Глишич. – В этой встрече виноват исключительно я.

Лазаревич покосился на него и рассмеялся, заразив смехом друга. Они оба расхохотались, как неуемные дети, только что совершившие пакость. Появление Тасы Миленковича вызвало новую волну смеха, отчего лица друзей раскраснелись.

– Вы сошли с ума? – улыбнулся Таса, не позволяя