Молот Пограничья. Книга V - Валерий Пылаев

Мои предки. Мой дом. И сила — тоже моя.

Выдохнув, я отступил от алтаря. Впереди еще осталась возня с контуром, который следовало протянуть из горна кузни заново, но пока чарам было лучше не мешать. Магия, заложенная здесь куда более умелыми Костровыми, прекрасно работала и без моего участия, и даже в дополнительной энергии пока не нуждалась: за неделю соседства я зарядил трофейный жив-камень с лихвой, и теперь он сам спешил избавиться от излишков.

А меня ждала еще одна встреча. Может, и не такая серьезная и важная — но уж точно куда более радостная.

* * *

— Говорю вам, Катерина Даниловна — это сомнительная мысль. Весьма сомнительная!

Я улыбнулся и прикрыл за собой дверь в оружейню — тихонько, чтобы ненароком не помешать беседе двух светлых умов. Его сиятельство профессор, похоже, уже успел проникнуться к сестренке таким уважением, что спорил с ней так же, как спорил бы с коллегами из московской Академии. Беспощадно, однако при этом исключительно вежливо, без тени снисходительности.

Старик уже успел испачкать рукава рубахи. И даже закатал их по локоть, чтобы одежда не мешала ковыряться во внутренностях разложенного на деревянном настиле Святогора. С тех пор, как я был здесь в последний раз, волот успел лишиться остатков брони, зато снова обрел оторванную Зубовым руку. И, кажется, именно сейчас и решался вопрос, сможет ли она работать, как раньше — или останется висеть бесполезным металлическим грузом.

И я бы скорее поставил на первое — настолько увлеченный и сосредоточенный вид был у обоих «лекарей». Катя не только подключила Воскресенского к ремонту боевой машины, но и каким-то образом сумела всучить ему отвертку — невиданное зрелище. Если прежде профессор буквально воплощал собой рафинированный образ ученого-теоретика, то теперь стремительно превращался еще и в практика — прямо на моих глазах.

Лоб Воскресенского вспотел, очки в золотой оправе соскользнули на нос, на щеке красовалось пятно то ли сажи, то ли отработанного масла, которым Катя щедро смазывала металлические суставы Святогора. Судя по царапинам на руках, бедняга уже не раз зацепил острые детали, но его это нисколько не смущало. Старик будто сбросил лет этак тридцать махом, а то и все шестьдесят. Сверкал глазами, как подросток, и работал с такой увлеченностью, что не заметил, как я вошел.

Даже появись здесь сам государь император во всем блеске орденов и золотого шитья на эполетах, Воскресенский, пожалуй, не соизволил бы отвлечься от волота и приветствовать его величество.

— Впрочем… Может, вы и правы, — задумчиво продолжил он, выдохнув. — В конце концов — что мы вообще знаем о чарах, которые заставляют работать эту удивительную машину? — Старик легонько постучал отверткам по металлическим ребрам Святогора — как раз там, где сталь каркаса, провода и трубки сходились к центральному блоку с углублением для жив-камня. — Должен признаться, мне нечасто приходилось видеть магию такого рода. И она очень сильно отличается от той, что мы преподаем студентам в Академии.

— Чем? — Катя подняла голову. — Слишком простая?

— Нет, ничуть. Большинство моих коллег склонны считать, что создание чар — точная наука. Такая же, как конструирование механизма или электрической схемы. Как сама математика. Но, видимо, этот подход все же нельзя считать единственно верным… Видите ли, Катерина Даниловна, — Воскресенский снял очки и принялся вытирать их носовым платком, — разница заключается не в сложности магии как таковой, а скорее в подходе. В наши дни принято оперировать контурами, как инструментом. Ровно, четко, можно сказать, как по линейке. Все заранее рассчитывается по формулам, а значит, работает понятно и заведомо предсказуемо.

— Как по линейке? — улыбнулась Катя. И опустила ладонь на огромную руку — точнее, ее стальную кость, перевитую проводами. — Но здесь все совсем иначе!

— Именно это я и хотел сказать, моя дорогая! — Воскресенский кивнул и пристроил очки обратно на нос. — Говорят, что когда-то создатели боевых машин вроде вашего Святогора учились у Древних колдунов. Не знаю, правда это или нет, однако их магия совсем другая. В контурах почти нет ровных линий, а любая структура неизменно оказывается сложнее и на первый взгляд лишена всякого порядка. Это больше похоже… — Старик на мгновение задумался, подняв взгляд к потолку, и продолжил: — похоже на плетение кружева. Чистое искусство, которое порой не поддается расчету, однако на деле обладает безупречными интервалами и пропорциями — как живопись или музыка. В каком-то смысле ваши предки были самыми настоящими художниками.

— Кружево? — фыркнула Катя. — Если так — здесь слишком много бесполезных завитушек.

— Бесполезных? Как знать. — Воскресенский покачал головой. — Для человека непосвященного контур действительно может выглядеть нагромождением излишеств, созданных исключительно для красоты картины. Но стоит убрать хоть один элемент, хоть одну-единственную крохотную ниточку — и весь узор рассыпется, исчезнет… Смею предположить, Катерина Даниловна, что в чарах вашей машины нет ничего лишнего.

— Тогда почему больше не делают таких, как Святогор? Я как-то раз видела волота в Орешке и еще двоих в Москве, но они…

— Совсем другие. Конечно же, — кивнул Воскресенский. — Наследие иной эпохи, прошлого столетия. Может, и не такого сурового, как те годы, в которые ваш железный друг появился на свет, но куда более прагматичного. Кто-то из моих коллег наверняка сказал бы, что чары, подобные этим перестали создавать из-за того, что они безнадежно устарели и нисколько не практичны. Однако, боюсь, истинная причина совсем не в этом. — Старик улыбнулся одними уголками рта и почти шепотом продолжил: — Мы просто-напросто разучились творить такую магию. Ведь провести черту по линейке может любой, у кого есть руки и карандаш, но чтобы нарисовать картину нужен еще и талант. То, что позволит Одаренному во всех смыслах человеку…

Воскресенский оседлал любимого конька и явно был готов говорить о теории магической науке если не бесконечно, то час или два запросто. Прерывать его казалось почти преступлением, однако я слишком сильно скучал по сестре. Да и все же не собирался стоять в оружейне еще невесть сколько — дела не ждали.

Я шагнул вперед, и меня, наконец, заметили. Как ни странно, Воскресенский — первым.

— Игорь Данилович… — растерянно пробормотал он, поправляя очки. — Это вы?

— Игорь!

Катя обошлась без разглядываний — подпрыгнула, вихрем промчалась через оружейню, повисла у меня на шее и уткнулась лбом в грудь. Освободиться из ее хватки так и не получилось, так что я просто приподнял сестру и вместе с ней направился здороваться с профессором.

— Доброго дня, друг мой, доброго дня! —