Криминалист 8 - Алим Онербекович Тыналин

Барабанщик самый молодой, лет тридцати пяти, в рубашке с расстегнутым воротником, сел за установку, поправил тарелку «Зильджан» на стойке. Трубач лет пятидесяти, в темных очках в помещении (старая джазовая привычка), достал «Конн Виктор», подул в мундштук беззвучно, проверяя вентили.

Хейз подошел к микрофону.

— Добрый вечер, дамы и господа. — Голос густой, низкий, чуть хриплый. — Мы квинтет Эрла Хейза. Сегодня два сета. Первый стандарты, второй то, что мы сами хотим сыграть. Если будете шуметь во время игры, попросим вас выйти. Если не будете, будем благодарны. Спасибо.

Он отступил от микрофона, кивнул барабанщику. Тот выбил коротко четыре такта на сухой малой барабан, «один-два-три-четыре».

Контрабас вступил с ходящим ритмом, пианист с тонким аккордовым рисунком. И Хейз поднес саксофон к губам.

Первая вещь которую он сыграл это «Мизти». Стандарт Эрролла Гарнера пятьдесят четвертого года. Я узнал по первым четырем нотам.

Тенор Хейза вышел медленно, почти лениво, длинная, низкая фраза, с тем характерным теплым тембром «Сельмера Марк-VI», какой не получается ни у одного другого саксофона в мире. Он играл не торопясь, не показывая виртуозность, а наоборот, с той скупой экономией звука, которая бывает только у сорокалетних музыкантов.

Каждая нота имела вес. Каждая пауза значила столько же, сколько нота. За ним в игру вступил пианист, давая мягкую мелодическую обкладку, с редкими и чистыми аккордами.

Контрабас пять нот в такт, спокойно, как отсчет шагов. Барабаны пока касались едва слышно щетками по тарелке, шорох вместо удара.

Я сделал второй глоток виски. Холодный «олд фэшнд» в руке, теплый виски в пищеводе, синий дым перед глазами, тенор-саксофон в ушах.

Мозг медленно отключился.

Касас, Медина, Сирано, Маршалл, Линч, Эгеа, конверты, ночной причал, кровь на досках, листок бумаги с одним испанским словом, все это начало отступать. Не уходить совсем, это невозможно, все просто начало отодвигаться на некоторое расстояние. Пока не ушло в тень.

Осталась только музыка.

«Мизти» закончилась на длинной, протяжной ноте Хейза, которую он держал секунд восемь, медленно затихая. Раздались аплодисменты, негромкие, искренние, без энтузиазма, которым в концертных залах подменяют внимание. Здесь хлопали те, кто слушал.

Хейз кивнул и снова подошел к микрофону.

— Спасибо. Сейчас «Тэйк Файв» Дэйва Брубека. В эту вещь мы войдем, как обычно, медленно, потом разгонимся, потом снова замедлимся. Если кому-то будет скучно, попросите бармена налить вам что-нибудь покрепче.

Многие засмеялись. Я тоже слегка улыбнулся.

Барабанщик начал тот характерный пятичетвертной рисунок, который Брубек написал в пятьдесят девятом и который в будущем играет каждый клуб от Сиэтла до Москвы. Контрабас вошел сухой пульсацией.

Пианист добавил тонкое квартовое движение, повторяющееся и гипнотическое. И тенор Хейза, главная тема, та самая, которую все знают наизусть и которую невозможно сыграть плохо, но которую можно сыграть так, будто она прозвучит как первый раз.

Хейз сыграл ее как первый раз.

В десять часов я заказал второй стакан. Бармен принес его молча, забрал пустой стакан и поставил новый.

Ничего не спросил и не предложил. В этом была главная роскошь хорошего бара, в нем с тобой не пытались подружиться.

К десяти двадцати квинтет добрался до «Бесаме Мучо», болеро Консуэло Веласкес сорокового года, переделанное в свинговый стандарт.

К десяти сорока прозвучал «Раунд Миднайт» Телониуса Монка, медленная, тяжелая мелодия, с тем низким настроением, которое Монк вкладывал в каждую свою вещь, словно каждую минуту наступала полночь, и хочет, чтобы ее замечали.

«Раунд Миднайт» Хейз играл тихо. Так тихо, что слышен был шорох щеток по тарелке, прерывистое дыхание контрабасиста между нотами и скрип педали пианино.

Зал перестал говорить вообще. Только дым свечей и сигарет, и звук саксофона плывущего через всю комнату как ровная линия, от эстрады к дальней стене, куда-то за пределы стены, в Овертаун и дальше в Майами.

Я сидел и слушал.

Где-то в это время, может быть, на этой ноте, может быть на следующей, я подумал про Фуэнтеса. Не то, что гложило меня все эти дни, как его убили или кто это сделал.

Нет я подумал о том что Фуэнтесу было за сорок. И, скорее всего, в Гаване в пятидесятых, до Кастро, он тоже ходил в кубинские клубы, где играли тенор-саксофон, также стояли свечи на столиках, было синее от дыма помещение и какой-нибудь усталый сорокалетний саксофонист играл «Бесаме Мучо». И что Фуэнтес, может быть, это любил.

Это была отстраненная от работы мысль. Я на мгновение позволил ей овладеть моим мозгом, а потом она ушла, как проходит любая мысль, не имеющая практической цели.

Хейз закончил «Раунд Миднайт» одной длинной нисходящей фразой, последняя нота утонула в шорохе тарелки.

В одиннадцать без четверти квинтет ушел на перерыв перед вторым сетом. Пианист и трубач прошли через зал к выходу, видимо, покурить на улице.

Хейз остался у эстрады, стоял с бокалом воды, разговаривал с кем-то из публики, пожилым черным мужчиной в сером костюме. Барабанщик пошел к стойке за выпивкой.

Я допил второй стакан. Посмотрел на часы. Десять сорок шесть.

И тут, как-то очень мягко, без резкого щелчка, обычное оперативное мышление начало возвращаться ко мне. Я вспомнил, что уехал из гостиницы в восемь вечера.

Альберто на стойке знает только, что я ушел пройтись. Брэдшоу, если что-то случится, не сможет связаться со мной никаким способом, кроме как через Альберто, а тот знает, что я в шляюсь городе. И я отсутствую уже почти три часа.

Если крот клюнул на наживку сегодня в течение дня, то у Брэдшоу рыба уже могла трепыхаться на удочке.

Я поднял руку и бармен посмотрел на меня. Я сделал жест спрашивая есть ли телефон. Он кивнул и показал в дальний угол, у входа в туалет, там в нише висел красный, металлический таксофон «Саутерн Белл», с крутящимся диском.

Я положил доллар на стол под пустой стакан, на чай бармену, выше принятых пятнадцати центов, потому что он не задавал лишних вопросов и налил мне хорошее виски.

Прошел к таксофону и снял трубку. Бросил в щель десять центов, этого хватало для местного звонка. Набрал номер «Эверглейдса», который я уже знал наизусть.

Раздались гудки. Один, второй.

— «Эверглейдс».

— Альберто. Это Митчелл, двести четырнадцатый. Меня кто-нибудь искал?

— Ой, сеньор Митчелл, хорошо, что вы позвонили. — Голос у Альберто стал мягче, чем раньше, особый тон, каким разговаривают портье, когда передают что-то важное. — Мистер Брэдшоу звонил