Криминалист 8 - Алим Онербекович Тыналин

Я знал, какой это звук.

Двинулся пешком по Бискейн-бульвару, на север. Через четыре квартала свернул на запад, на Норт-Майами-авеню.

Этот район Майами, между центром и автомагистралью I-95, в семьдесят втором году назывался «Овертаун», исторический черный квартал города, его жители говорили о нем «to over to town», «надо в город», и это сократилось до одного слова.

В тридцатых, сороковых, пятидесятых это было то, что черные сами называли «Гарлемом Юга». Здесь жили все рабочие железной дороги «Флорида Ист Кост», здесь стояли черные гостиницы, «Сэр Джон», «Мэри Элизабет», «Эмбассадор», потому что черных артистов, выступавших в больших отелях Майами-Бич, в эти отели не пускали ночевать.

По ночам, отыграв белой публике в «Фонтенбло» или «Иден Рок», Каунт Бэйси, Билли Холидей, Луис Армстронг, Элла Фитцджеральд переезжали через дамбу обратно «in town», и до утра играли в клубах Овертауна. В шестьдесят третьем здесь, в клубе «Харлем Сквер», Сэм Кук записал тот свой живой альбом, который выйдет только через тринадцать лет после его смерти.

А потом в шестидесятых через сердце Овертауна провели хайвэй I-95. Государственная программа городского обновления выкупила за бесценок и снесла около половины квартала, поделив черный район пополам бетонной эстакадой.

Население упало с сорока тысяч до десяти. Половина клубов закрылась, потеряв клиентов, потому что само здание стояло теперь там, где проложили опоры путепровода.

Но в декабре семьдесят второго, в тех нескольких кварталах, что остались между хайвэем и центром, тут еще играли. Не как раньше, далеко не Каунт Бэйси с Эллой Фитцджеральд, а тот сухой, поздний и твердый майамский джаз, какой еще остался у местных музыкантов, переживших и сегрегацию, и снос, и переезд половины слушателей в более безопасные кварталы.

В клубах «Харлем Сквер», «Найт Бит» в гостинице «Сэр Джон», «Скай Лаундж», в нескольких безымянных подвалах на Третьей авеню еще играли квинтеты, секстеты, иногда сольники.

Я шел по Норт-Майами-авеню на север, мимо гостиницы «Сэр Джон», четырехэтажного розового здания с неоновой вывеской и пустым бассейном за решеткой ограды. У входа стоял черный швейцар в голубой ливрее, лет шестидесяти, поглядывая на меня с терпеливым любопытством, с которым черные жители Овертауна семьдесят второго смотрели на белого, идущего пешком в восемь вечера через их район, без явной цели, агрессии и сопровождения.

Я кивнул ему. Он кивнул в ответ, не сказав ни слова.

В двух кварталах от «Сэр Джона», на углу Норт-Майами-авеню и Десятой улицы, я увидел то, что искал.

Невысокое одноэтажное здание из шлакоблока, оштукатуренное и покрашенное в тот темно-бордовый цвет, какой выбирают для заведений, желающих выглядеть серьезно. Окон у фасада не было, только массивная деревянная дверь с латунной ручкой, над дверью неоновая вывеска: «THE BLUE COCONUT — JAZZ BAR — LIVE MUSIC NIGHTLY».

Из двух слов «Coconut» одна буква не работала, мигала через раз, получилось «C…CONUT». Под вывеской печатное расписание на стекле в рамке: «Сегодня вечером: квинтет Эрла Хейза, с 9 PM до 11 PM».

У двери стоял вышибала, черный мужчина лет сорока пяти, шесть футов и три дюйма ростом, в темном костюме без галстука, белой рубашке, с лицом профессионала. Он посмотрел на меня сверху вниз, оценивая на ходу.

— Двадцать пять центов с входа, — сказал он. — Минимальный заказ два напитка.

— Хорошо.

— И один совет, мистер.

— Какой?

— Здесь играют для тех, кто пришел слушать. Не для тех, кто пришел разговаривать.

— Я пришел слушать.

Он посмотрел на меня еще пару мгновений.

— Тогда добро пожаловать.

Я отдал четвертак. Он положил его в карман, не давая никакой бумажки взамен, здесь не нужен пропуск. Открыл дверь. Я вошел внутрь.

Зал «Блю Коконат» оказался небольшим, размером двадцать пять футов на сорок, низкий потолок около восьми футов, обитый темной деревянной рейкой. Вдоль трех стен обитые красным дерматином банкетки и круглые столики со свечами в стеклянных подсвечниках.

В центре полтора десятка стульев перед небольшой эстрадой высотой в фут. На эстраде рояль «Болдуин» с поднятой крышкой, контрабас на стойке, барабанная установка «Лудвиг», микрофон «Шур» 55 на тяжелой ножке. За эстрадой задник из черного бархата с медным силуэтом саксофона.

В дальнем углу длинная стойка из темного дерева, за ней невысокий, лысоватый бармен, в белой рубашке и черном жилете, с выражением будто видел и знает все. На стене за ним висели полки с бутылками, подсвеченные снизу.

«Джек Дэниелс», «Джонни Уокер Ред», «Каттисарк», «Вильтурки», бутылки рома, виски, бренди, пара темных пузатых бутылок ликера. На стойке стеклянная банка с маринованными яйцами, банка соленых орешков «Плантерс», блюдо с нарезанным лаймом.

Народу около двадцати человек. Сидели за столиками парами и тройками, говорили вполголоса. Преимущественно черные, несколько белых пар, видимо из туристов, откуда-то узнавших о клубе и пришедших за «настоящим джазом». Атмосфера спокойная, неторопливая, та особая атмосфера хорошего джаз-клуба, в которой не надо никому ничего доказывать.

Воздух синий от сигаретного дыма. По всему помещению на столах горели свечи в красных стеклянных стаканах, пламя слегка подрагивало от тока кондиционера. Над эстрадой две лампы Френеля с теплым светом, направленным вниз, на инструменты.

Я подошел к стойке.

— Джек Дэниелс. Чистый.

— Семьдесят пять центов.

Положил доллар. Бармен налил мне виски в стеклянный «олд фэшнд», на два пальца, кинул кубик льда, не спрашивая.

Бросил сдачу в две монеты, четверть и десятку, на красную салфетку рядом со стаканом. Кивнул мне, как кивают старому знакомому.

Я взял стакан, прошел к угловому столику у задней стены, в десяти футах от эстрады. Сел спиной к стене, старая привычка, которой я придерживался даже в гражданской обстановке.

Со столика видна вся комната, дверь, эстрада и бар. Мне это нужно не потому, что я ожидал неприятностей, а потому, что без этого голова не отключается.

Поставил стакан. Запах карамельный, дубовый, с тем легким сладковатым оттенком, который у «Джека Дэниелса» получается из-за фильтрации через древесный уголь сахарного клена. Сделал глоток. Виски прокатился по горлу мягко, осел в желудке теплым шаром.

В девять вышел квинтет. Их было пятеро, все черные, в темных костюмах, белых рубашках и узких черных галстуках.

Лидер, Эрл Хейз, тенор-саксофонист, седеющий мужчина лет шестидесяти, с лицом человека, который слишком много играл по ночам, чтобы по утрам выглядеть моложаво. Вышел первым, поставил саксофон «Сельмер Марк-VI» на стойку у микрофона. Поправил мундштук.

За ним пианист, лет сорока пяти, в круглых очках, тонкий и узкий, сел за «Болдуин»,